Hey, Boris,
Start writing in English so I can read what you are thinking about. I'm sure I will have opinions as I always do.
I am currently finishing up Proust's Swann's Way and will have some thoughts on it soon.
четверг, 1 ноября 2007 г.
пятница, 21 сентября 2007 г.
Я и мир объектов. Часть 2.
Невозможно суммировать в коротких фразах всю глубину гениальной филосфии. (Философия, как и поэзия, бывает исключительно гениальной или не существует вообще, не имеет права называться "философией" или "поэзией"). Понять мысль Бердяева, можно лишь прочтя всего Бердяева.
В "Я и мир объектов", сам Бердяев еще не до конца прослеживает свой философский фундамент последних лет. Это гораздо лучше позже, в "Опыте эсхатологической метафизики". Там он прямо говорит, о своих философских корнях:
"Основоположное философское открытие сделано Платоном и Кантом, которых нужно признать величайшими и наиболее оригинальными философами в истории человеческой мысли." (Эволюция философа! 30 лет назад, в сборнике "Судьба России", Бердяев отмахнулся от Канта, который "...построил духовные казармы". Судьба России, гл 3 "Души народов: Религия германизма"). В этой одной из самых поздних работ Бердяева, философ отдает долг великому мыслителю, хотя иногда и остается впечатление того, что делает он это против своей философской "музы".
Тем не менее, уже в "Я и мир объектов", твердо заложен фундамент оформившихся в будущем взглядов. В учиненном Кантом перевороте видит он основу всей будущей философии, в том числе и экзистенциальной, которую (в своем определении этого слова) он и считает единственно возможным способом прибывания философа (т.е. свободной личности) в бытии. В "Я и мир объектов", Бердяев только небрежно проскальзывает по кантиантским идеям, как будто бы задумчиво или немножко рассеяно разглядывая их:
"Немецкий идеализм нанес удары объективизму греческой и схоластической философии, после которых он (объективизм - мое прим) не может оправиться." (гл. 2). "Кант был прав в различении явления и вещи в себе", однако "не прав был он только в том, что явлению он противополагал закрытую для опыта и познания вещь в себе, не прав в самом наименовании "вещь в себе".
Главная проблема состоит в том, что
"Немецкий идеализм подменил проблему человека, как познающего, проблемой субъекта, трансцендентального сознания (Кант), Я, не индивидуального и не человеческого Я (Фихте), мирового духа (Гегель). Поэтому познание перестало быть человеческим познанием, оно стало божественным познанием, познанием мирового разума или духа и познающий перестал быть человеком".
Тут забродило то, что окончательно оформилось в Опыте эсхатологической метафизики:
"Вся германская философия получила прививку от германской мистики, и в ней можно открыть подземное её действие. Кант от этого отталкивался, но Гегель это признает, давая высокую оценку Я. Бёме. Германская мистика внесла новизну в историю духа". Теперь становится яснее, откуда германский идеализм черпал силы для нанесения удара по схоластическому объективизму. Я. Бёме, у которого "была прививка Каббалы", один из неизменных столпов мировоззрения Н. А. Бердяева в течение всей его жизни.
В чем же теперь видит он главную тему германского идеализма? "Кант исходит из дуализма феномена и нумена, явления и вещи в себе и для новой эпохи мысли из дуализма природы и свободы. Этим была поставлена тема, которую развивали великие германские метафизики". Далее, весь немецкий идеализм впадает в "ложный монизм", пытаясь найти унифицирующую философию Вселенной: субъективной как и объективной. Дуализм Канта всегда оценивался как свидетельство того, что критическая философия оказалась неспособной создать такую систему, и потребовался весь путь от Канта до Гегеля, чтобы завершить это творение. Бердяев же видит в дуализме не беспомощность Канта, а его гениальное открытие:
"Утверждалось мнение, что Кант не был метафизиком, что он свел философию исключительно к теории познания и этике. Это требует решительной переоценки. Движущий мотив Канта был метафизический — защита мира свободы от власти феноменов
Дуализм Канта не может быть преодолен монистической идеей мирового развития духа. Дух (нумен) не раскрывается и не развивается в сплошном, непрерывном мировом и историческом процессе (феноменах), а лишь прорывается в феноменальный, «объективный» мир, и тогда свобода духа опрокидывает необходимость мира. Кант был противоречив, но по существу более прав, чем Фихте, Шеллинг и Гегель".
Такой взгляд на философию Канта делает его (Канта) бердяевским учителем. Главное различие между первой интуицией в "Я и мир объектов" и ее развитием в "Опыте эсхатологической метафизике" состоит в том, что в первой книге Бердяев только начинает размышлять над метафизическим содержанием немецкого идеализма. Там он еще считает это в основном философией познания, не видит его экзистенциального пафоса. То, что есть познание субъекта - не есть познание "человека", "личности", хотя мы уже к этому подошли, есть первые прозрения важности переворота, совершенного Кантом, еще нет его полного осмысления. В "Опыте" это осмысление дошло до полной адаптации в системе самого Бердяева. Гениальность Канта состояла, как мы видим из выше приведенного отрывка в том, что была четко определена сфера свободы, от которой и отталкивается вся "духовность", все человеческое "бытие". Уже не столь важны познавательные выкладки философии от Канта до Гегеля и совершенные ей (по мнению автора) ошибки. Важен пафос свободы противостоящей бытию, раскрывающийся в дуализме Канта. Это противостояние есть главная тема философии "Я и мир объектов".
В "Я и мир объектов", сам Бердяев еще не до конца прослеживает свой философский фундамент последних лет. Это гораздо лучше позже, в "Опыте эсхатологической метафизики". Там он прямо говорит, о своих философских корнях:
"Основоположное философское открытие сделано Платоном и Кантом, которых нужно признать величайшими и наиболее оригинальными философами в истории человеческой мысли." (Эволюция философа! 30 лет назад, в сборнике "Судьба России", Бердяев отмахнулся от Канта, который "...построил духовные казармы". Судьба России, гл 3 "Души народов: Религия германизма"). В этой одной из самых поздних работ Бердяева, философ отдает долг великому мыслителю, хотя иногда и остается впечатление того, что делает он это против своей философской "музы".
Тем не менее, уже в "Я и мир объектов", твердо заложен фундамент оформившихся в будущем взглядов. В учиненном Кантом перевороте видит он основу всей будущей философии, в том числе и экзистенциальной, которую (в своем определении этого слова) он и считает единственно возможным способом прибывания философа (т.е. свободной личности) в бытии. В "Я и мир объектов", Бердяев только небрежно проскальзывает по кантиантским идеям, как будто бы задумчиво или немножко рассеяно разглядывая их:
"Немецкий идеализм нанес удары объективизму греческой и схоластической философии, после которых он (объективизм - мое прим) не может оправиться." (гл. 2). "Кант был прав в различении явления и вещи в себе", однако "не прав был он только в том, что явлению он противополагал закрытую для опыта и познания вещь в себе, не прав в самом наименовании "вещь в себе".
Главная проблема состоит в том, что
"Немецкий идеализм подменил проблему человека, как познающего, проблемой субъекта, трансцендентального сознания (Кант), Я, не индивидуального и не человеческого Я (Фихте), мирового духа (Гегель). Поэтому познание перестало быть человеческим познанием, оно стало божественным познанием, познанием мирового разума или духа и познающий перестал быть человеком".
Тут забродило то, что окончательно оформилось в Опыте эсхатологической метафизики:
"Вся германская философия получила прививку от германской мистики, и в ней можно открыть подземное её действие. Кант от этого отталкивался, но Гегель это признает, давая высокую оценку Я. Бёме. Германская мистика внесла новизну в историю духа". Теперь становится яснее, откуда германский идеализм черпал силы для нанесения удара по схоластическому объективизму. Я. Бёме, у которого "была прививка Каббалы", один из неизменных столпов мировоззрения Н. А. Бердяева в течение всей его жизни.
В чем же теперь видит он главную тему германского идеализма? "Кант исходит из дуализма феномена и нумена, явления и вещи в себе и для новой эпохи мысли из дуализма природы и свободы. Этим была поставлена тема, которую развивали великие германские метафизики". Далее, весь немецкий идеализм впадает в "ложный монизм", пытаясь найти унифицирующую философию Вселенной: субъективной как и объективной. Дуализм Канта всегда оценивался как свидетельство того, что критическая философия оказалась неспособной создать такую систему, и потребовался весь путь от Канта до Гегеля, чтобы завершить это творение. Бердяев же видит в дуализме не беспомощность Канта, а его гениальное открытие:
"Утверждалось мнение, что Кант не был метафизиком, что он свел философию исключительно к теории познания и этике. Это требует решительной переоценки. Движущий мотив Канта был метафизический — защита мира свободы от власти феноменов
Дуализм Канта не может быть преодолен монистической идеей мирового развития духа. Дух (нумен) не раскрывается и не развивается в сплошном, непрерывном мировом и историческом процессе (феноменах), а лишь прорывается в феноменальный, «объективный» мир, и тогда свобода духа опрокидывает необходимость мира. Кант был противоречив, но по существу более прав, чем Фихте, Шеллинг и Гегель".
Такой взгляд на философию Канта делает его (Канта) бердяевским учителем. Главное различие между первой интуицией в "Я и мир объектов" и ее развитием в "Опыте эсхатологической метафизике" состоит в том, что в первой книге Бердяев только начинает размышлять над метафизическим содержанием немецкого идеализма. Там он еще считает это в основном философией познания, не видит его экзистенциального пафоса. То, что есть познание субъекта - не есть познание "человека", "личности", хотя мы уже к этому подошли, есть первые прозрения важности переворота, совершенного Кантом, еще нет его полного осмысления. В "Опыте" это осмысление дошло до полной адаптации в системе самого Бердяева. Гениальность Канта состояла, как мы видим из выше приведенного отрывка в том, что была четко определена сфера свободы, от которой и отталкивается вся "духовность", все человеческое "бытие". Уже не столь важны познавательные выкладки философии от Канта до Гегеля и совершенные ей (по мнению автора) ошибки. Важен пафос свободы противостоящей бытию, раскрывающийся в дуализме Канта. Это противостояние есть главная тема философии "Я и мир объектов".
среда, 19 сентября 2007 г.
Я и мир объектов.
"Я и мир объектов" имеет подзаголовок "Опыт одиночества и общения". И уже здесь есть намек на тайну всей книги. "Одиночество и общение" связаны, а не противопоставлены в "опыте" и этим как бы подчеркнут их общий аспект. Но какой может быть общий аспект у двух казалось бы столь противоположных понятий? Ответ позже, а пока нужно сказать несколько слов о самой книге.
Книгу эту надо читать каждому, отказывающемуся видеть в этом мире только погоню за призрачным "счастьем", чья интуиция бежит "материального" и "земного", но еще не нашла опоры в духовном мире для развития собственного философского взгляда на Вселенную, не совсем пробившая барьеры материального бытия, но уже мучащаяся наличием этих барьеров и необходимостью их преодоления.
В "Я и мир объектов" не разворачивается "философская программа", согласно Н. А. это и не нужно: каждый человек построит ее себе сам. В ней прослеживается путь философской мысли, который приводит не к "истине", но к возможности для человека укрепиться в ее поиске. Снова отрицается "наукообразие" в философии. Но теперь становится более понятно что это такое:
"... Огюст Конт сам был философ и проповедовал позитивную, т. е. "научную", философию. Но эта научная философия обозначает выход из философской стадии в умственном развитии человечества и переход к стадии научной. Сиантизм отвергает первородность и самостоятельность философского познания, он окончательно ее подчиняет науке. Точка зрения Конта гораздо более вкоренилась в общее сознание, чем это кажется, если иметь в виду контизм или позитивизм в узком смысле этого слова. Наименование "философа" было очень популярно в эпоху французской просветительной философии XVIII века, но она вульгаризировала это наименование и не дала ни одного великого философа".
Кто же такие "великие философы" раскрывается позже, но именно в этом и виден первый "надлом" философии самого Бердяева. (Более подробно об этом в следующих постах).
Вместо этого: "Философия всегда была прорывом из бессмысленного, эмпирического, принуждающего и насилующего нас со всех сторон мира к миру смысла, к миру потустороннему. Я даже думаю, что нелюбовь, брезгливость к окружающей эмпирической жизни порождает вкус к метафизике. Бытие философа, погруженность его в существование предшествует его познанию, и познание его совершается в бытии, есть совершающийся в его существовании акт. Философия не может начать с пустоты, с выключения философа из бытия, с лишения его всякого качества существования. Философу не удастся выведение бытия из познания, ему может удаться лишь выведение познания из бытия. И трагедия философа разыгрывается внутри самого существования. Изначальная сопричастность философа к тайне бытия только и делает возможным познание бытия."
Главным в этом определении философии, на раскрытии которого и построена вся книга, есть идея "поглощения" философом всего окружаещего его бытия. Всем его существом, не только интеллектуальным, но и эмоциональным. Обычный, непросветленный человек висит над пропастью бытия, он порабощен своим неуклюжим положением и вынужден беспомощно барахтаться. Философ же, заполняя собой эту пропасть, твердо стоит на своем познании и каждое движение его духа осмысленно и уверенно. Тайнам того, как это ему удается, что такое собственно бытие, какие аспекты нашей жизни подчинены ему, какие инструменты даны нам для развертвания собственного духа, распознования и преодления бытийственного плена, как развивается философская интуиция, в которой раскрываются эти тайны, ответам на все эти вопросы и посвещена эта книга.
Книгу эту надо читать каждому, отказывающемуся видеть в этом мире только погоню за призрачным "счастьем", чья интуиция бежит "материального" и "земного", но еще не нашла опоры в духовном мире для развития собственного философского взгляда на Вселенную, не совсем пробившая барьеры материального бытия, но уже мучащаяся наличием этих барьеров и необходимостью их преодоления.
В "Я и мир объектов" не разворачивается "философская программа", согласно Н. А. это и не нужно: каждый человек построит ее себе сам. В ней прослеживается путь философской мысли, который приводит не к "истине", но к возможности для человека укрепиться в ее поиске. Снова отрицается "наукообразие" в философии. Но теперь становится более понятно что это такое:
"... Огюст Конт сам был философ и проповедовал позитивную, т. е. "научную", философию. Но эта научная философия обозначает выход из философской стадии в умственном развитии человечества и переход к стадии научной. Сиантизм отвергает первородность и самостоятельность философского познания, он окончательно ее подчиняет науке. Точка зрения Конта гораздо более вкоренилась в общее сознание, чем это кажется, если иметь в виду контизм или позитивизм в узком смысле этого слова. Наименование "философа" было очень популярно в эпоху французской просветительной философии XVIII века, но она вульгаризировала это наименование и не дала ни одного великого философа".
Кто же такие "великие философы" раскрывается позже, но именно в этом и виден первый "надлом" философии самого Бердяева. (Более подробно об этом в следующих постах).
Вместо этого: "Философия всегда была прорывом из бессмысленного, эмпирического, принуждающего и насилующего нас со всех сторон мира к миру смысла, к миру потустороннему. Я даже думаю, что нелюбовь, брезгливость к окружающей эмпирической жизни порождает вкус к метафизике. Бытие философа, погруженность его в существование предшествует его познанию, и познание его совершается в бытии, есть совершающийся в его существовании акт. Философия не может начать с пустоты, с выключения философа из бытия, с лишения его всякого качества существования. Философу не удастся выведение бытия из познания, ему может удаться лишь выведение познания из бытия. И трагедия философа разыгрывается внутри самого существования. Изначальная сопричастность философа к тайне бытия только и делает возможным познание бытия."
Главным в этом определении философии, на раскрытии которого и построена вся книга, есть идея "поглощения" философом всего окружаещего его бытия. Всем его существом, не только интеллектуальным, но и эмоциональным. Обычный, непросветленный человек висит над пропастью бытия, он порабощен своим неуклюжим положением и вынужден беспомощно барахтаться. Философ же, заполняя собой эту пропасть, твердо стоит на своем познании и каждое движение его духа осмысленно и уверенно. Тайнам того, как это ему удается, что такое собственно бытие, какие аспекты нашей жизни подчинены ему, какие инструменты даны нам для развертвания собственного духа, распознования и преодления бытийственного плена, как развивается философская интуиция, в которой раскрываются эти тайны, ответам на все эти вопросы и посвещена эта книга.
вторник, 28 августа 2007 г.
Das Judentum in der Musik
Читал тут на днях знаменитую статью Вагнера, потом обсудил ее с другом композитором(по образованию) - евреем (по происхождению).
В принципе не нашел в статье ничего особо крамольного или нового. Ну то, что европейскому человеку еврей ни внешне ни по-разговору неприятен, я думаю что все мы уже давно к этому привыкли и это не вызывает ни у кого особой реакции. И потом, что в этом такого кримирального? Мне, например, большое скопление моих соплеменников тоже не очень приятно, кроме того мало ли какая этническая группа вызывает у кого какие ощущения. Интеллект и дан для того, чтобы подсказывать правильное отношение, поведение там, где сырые эмоции взбрыкивают. О таком отношении к евреям и мой учитель, рав Соловейчик говорил и писал, а уж его-то ни в чем не упрекнешь...
О синагогальной службе - не могу не процитировать. Wer ist nicht von der widerwärtigsten Empfindung, gemischt von Grauenhaftigkeit und Lächerlichkeit, ergriffen worden beim Anhören jenes Sinn und Geist verwirrenden Gegurgels, Gejodels und Geplappers, das keine absichtliche Karikatur widerlicher zu entstellen vermag, als es sich hier mit vollem, naivem Ernste darbietet? (Кого не охватит чувство отвращения, смесь ужасного и смешного, когда он слышит эти приводящие в смятение чувства и дух клокотание, блеяние и трескотню, которые ни одна карикатура не изобразит более отвратительными, нежели они с искренней, наивной серьезностью там представлены?) Лучше я и сам не смог бы сказать.
Музыка Мендельсона - ну тоже невозможно не согласиться. При всей свой развлекательности и красоте, за душу она не берет. Впрочем Мендельсону не так уж и досталось. Гейне в основном досталось за то, что его кладут на музыку немецкие композиторы, а так он положительно обнаруживает мертвенность теперешней немецкой культуры и смеется над ней. Меерберу досталось по полной, ну и что? Он умер на вершине славы, богатства и успеха, когда его оперы затмевали всех, в том числе и итальянцев, а теперь их практически не ставят. Мой друг-композитор поразил меня тем, что не знал, кто это такой.
Общая идея такова. Поскольку композитор черпает вдохновение из музыки своего народа, а у евреев все это ограничивается ужасом синагоги - серьезно говорить о еврейских композиторах не приходится.
В общем я считаю, что ничего особенного тут нет. Ну кто-то кого-то не любит. А почему все должны меня любить? Я тоже много кого не люблю, как уже говорил, чисто на эмоциональном уровне. Это не значит, что интеллектуально я буду следовать животным чувствам, или буду относиться к человеку исходя из предрассудков. Евреям тоже, мне кажется, нужно расслабиться. Не спорить и (что совсем уже глупо) не обижаться на антисемитизм, пока не возникает физической угрозы. Если возникает - пресекать мгновенно, в корне и без эмоций. Всегда помнить: Nec iniuram nec contumeliam accipere sapientem. (Seneca). "Ни обиды ни оскорбления не трогают мудрого".
Соответственно и еврейское государство, как не единожды говорил Меир Кахане (z"l) не должно особенно заботиться о том, понравимся ли мы нашим западным "друзьям", зная что это невозможно, а действовать спокойно, уверенно в своих интересах.
В принципе не нашел в статье ничего особо крамольного или нового. Ну то, что европейскому человеку еврей ни внешне ни по-разговору неприятен, я думаю что все мы уже давно к этому привыкли и это не вызывает ни у кого особой реакции. И потом, что в этом такого кримирального? Мне, например, большое скопление моих соплеменников тоже не очень приятно, кроме того мало ли какая этническая группа вызывает у кого какие ощущения. Интеллект и дан для того, чтобы подсказывать правильное отношение, поведение там, где сырые эмоции взбрыкивают. О таком отношении к евреям и мой учитель, рав Соловейчик говорил и писал, а уж его-то ни в чем не упрекнешь...
О синагогальной службе - не могу не процитировать. Wer ist nicht von der widerwärtigsten Empfindung, gemischt von Grauenhaftigkeit und Lächerlichkeit, ergriffen worden beim Anhören jenes Sinn und Geist verwirrenden Gegurgels, Gejodels und Geplappers, das keine absichtliche Karikatur widerlicher zu entstellen vermag, als es sich hier mit vollem, naivem Ernste darbietet? (Кого не охватит чувство отвращения, смесь ужасного и смешного, когда он слышит эти приводящие в смятение чувства и дух клокотание, блеяние и трескотню, которые ни одна карикатура не изобразит более отвратительными, нежели они с искренней, наивной серьезностью там представлены?) Лучше я и сам не смог бы сказать.
Музыка Мендельсона - ну тоже невозможно не согласиться. При всей свой развлекательности и красоте, за душу она не берет. Впрочем Мендельсону не так уж и досталось. Гейне в основном досталось за то, что его кладут на музыку немецкие композиторы, а так он положительно обнаруживает мертвенность теперешней немецкой культуры и смеется над ней. Меерберу досталось по полной, ну и что? Он умер на вершине славы, богатства и успеха, когда его оперы затмевали всех, в том числе и итальянцев, а теперь их практически не ставят. Мой друг-композитор поразил меня тем, что не знал, кто это такой.
Общая идея такова. Поскольку композитор черпает вдохновение из музыки своего народа, а у евреев все это ограничивается ужасом синагоги - серьезно говорить о еврейских композиторах не приходится.
В общем я считаю, что ничего особенного тут нет. Ну кто-то кого-то не любит. А почему все должны меня любить? Я тоже много кого не люблю, как уже говорил, чисто на эмоциональном уровне. Это не значит, что интеллектуально я буду следовать животным чувствам, или буду относиться к человеку исходя из предрассудков. Евреям тоже, мне кажется, нужно расслабиться. Не спорить и (что совсем уже глупо) не обижаться на антисемитизм, пока не возникает физической угрозы. Если возникает - пресекать мгновенно, в корне и без эмоций. Всегда помнить: Nec iniuram nec contumeliam accipere sapientem. (Seneca). "Ни обиды ни оскорбления не трогают мудрого".
Соответственно и еврейское государство, как не единожды говорил Меир Кахане (z"l) не должно особенно заботиться о том, понравимся ли мы нашим западным "друзьям", зная что это невозможно, а действовать спокойно, уверенно в своих интересах.
суббота, 4 августа 2007 г.
Поездка в пустыню
По дороге в пустыню, говорили с Геллисом о смысле бытия. Он объяснял мне свои трудности существования в этом мире, понять которые не составляло труда, поскольку с подобной же болью я провел несколько лет до января этого года.
Сводится разговор вот к чему. Достижением современной мысли последних лет является вскрытие и рас-крытие дьявольской хитрости бытия. Бытие только и занимается тем, что обманывает нас. Мы думаем как положено, любим как положено, работаем как положено, дружим, сообщаемся как положено и т.д. и т.д. и т.д. В результате создается всеобщая суета, сфера которой простирается от (начала) и до (конца) нашей жизни (во времени или нет), и как в каком-то сиропе мы в ней плаваем, сами не замечая, что себе построили. Это и есть das Man Хайдеггера и это же он имеет в виду в «Что значит думать?», говоря, что мы сейчас вообще не думаем. Т.е. никто каким бы он мудрейшим из мудрых ни был не думает и не понимает отношения своего к простому тому, что есть. Бытие это то что есть. Смысл его в заботе. Оно к человеку ближайшее и то, что человек не может ухватить и от чего не может избавиться. Из бытия светит свет, наполняя некое сущее. Такое сущее и есть мы. Такое отношение к бытию называется экзистенциальным. Оно не имеет никакого отношения к конкретному существованию. Предметы существуют, но не имеют экзистенциального отношения к бытию. Это бытие хитро и мстительно и жестоко как дьявол. Оно не хочет чтобы человек мыслил и жил самостоятельно. Создает ложные концепции «счастья», которые как морковка, постоянно висящая перед осликом, заставляет нас двигаться вперед и вперед и вперед редко давая возможность откусить. А если все-таки удастся вытянуть голову и откусить – перед осликом всегда можно повесить новую морковку. Морковок в возе много. Это и есть дьявол.
Но корень человека не только в дьяволе, а и в духе в абсолюте, можно это назвать «Богом». И он прорывается и дает себя знать в страдании. Человеку плохо и ему кажется, что он падает в пропасть, но это не так. Бердяев считал Канта с его идеей дуализма номинального мира (царства свободы) и феноменального (царства природы) своим духовным отцом. Он считал, что очень важно остановиться и осознать ужас бытия, и, вооружившись против него знанием, идти к творчеству, в основе которого лежит мировосприятие устремленное только в дух. В этом и есть начало божественного элемента его философии. Бог как бы плавно возникает в человеке из поворота от одного его бытового (феноменального, дьявольского) корня к духовному (номинальному, божественному) корню.
Джордж увидел так мои идеи. Представить себе атом в пустом пространстве, где нет никого и ничего. И он один стремится в высь, а остальные атомы находятся вне его пределов его досягаемости. На что я ответил, что атом у меня понимает, что стремление ввысь возможно только с другими такими же как он, с которыми он устанавливает настоящие связи, а не спускается в сферу, где живут многие-многие атомы, каждый из которых и они вместе не могут пробить электромагнитные связи. Общение без объективации. Общению в быту предшествует объективация. Это не общение, это сообщение. Общение в Боге (духовное) общение есть видение себя и своего друга одним. Не просто исходящим из одного корня, а как это и есть в этом корне, в абсолютном – одним, в бесконечности. Такая связь близких по духу людей и есть настоящая любовь.
Сводится разговор вот к чему. Достижением современной мысли последних лет является вскрытие и рас-крытие дьявольской хитрости бытия. Бытие только и занимается тем, что обманывает нас. Мы думаем как положено, любим как положено, работаем как положено, дружим, сообщаемся как положено и т.д. и т.д. и т.д. В результате создается всеобщая суета, сфера которой простирается от (начала) и до (конца) нашей жизни (во времени или нет), и как в каком-то сиропе мы в ней плаваем, сами не замечая, что себе построили. Это и есть das Man Хайдеггера и это же он имеет в виду в «Что значит думать?», говоря, что мы сейчас вообще не думаем. Т.е. никто каким бы он мудрейшим из мудрых ни был не думает и не понимает отношения своего к простому тому, что есть. Бытие это то что есть. Смысл его в заботе. Оно к человеку ближайшее и то, что человек не может ухватить и от чего не может избавиться. Из бытия светит свет, наполняя некое сущее. Такое сущее и есть мы. Такое отношение к бытию называется экзистенциальным. Оно не имеет никакого отношения к конкретному существованию. Предметы существуют, но не имеют экзистенциального отношения к бытию. Это бытие хитро и мстительно и жестоко как дьявол. Оно не хочет чтобы человек мыслил и жил самостоятельно. Создает ложные концепции «счастья», которые как морковка, постоянно висящая перед осликом, заставляет нас двигаться вперед и вперед и вперед редко давая возможность откусить. А если все-таки удастся вытянуть голову и откусить – перед осликом всегда можно повесить новую морковку. Морковок в возе много. Это и есть дьявол.
Но корень человека не только в дьяволе, а и в духе в абсолюте, можно это назвать «Богом». И он прорывается и дает себя знать в страдании. Человеку плохо и ему кажется, что он падает в пропасть, но это не так. Бердяев считал Канта с его идеей дуализма номинального мира (царства свободы) и феноменального (царства природы) своим духовным отцом. Он считал, что очень важно остановиться и осознать ужас бытия, и, вооружившись против него знанием, идти к творчеству, в основе которого лежит мировосприятие устремленное только в дух. В этом и есть начало божественного элемента его философии. Бог как бы плавно возникает в человеке из поворота от одного его бытового (феноменального, дьявольского) корня к духовному (номинальному, божественному) корню.
Джордж увидел так мои идеи. Представить себе атом в пустом пространстве, где нет никого и ничего. И он один стремится в высь, а остальные атомы находятся вне его пределов его досягаемости. На что я ответил, что атом у меня понимает, что стремление ввысь возможно только с другими такими же как он, с которыми он устанавливает настоящие связи, а не спускается в сферу, где живут многие-многие атомы, каждый из которых и они вместе не могут пробить электромагнитные связи. Общение без объективации. Общению в быту предшествует объективация. Это не общение, это сообщение. Общение в Боге (духовное) общение есть видение себя и своего друга одним. Не просто исходящим из одного корня, а как это и есть в этом корне, в абсолютном – одним, в бесконечности. Такая связь близких по духу людей и есть настоящая любовь.
пятница, 13 июля 2007 г.
Fichte. Reden an die Deutsche Nation.
«Обращения к немецкому народу» (Reden an die Deutsche Nation) – вещь столь метафизически напряженная, что трудно помыслить о каком бы то ни было изложении способном воздать ей по справедливости.
Фихте читал эти лекции зимой 1804-05 гг., в оккупированном французами Берлине. Препятствий оккупационные власти ему не чинили. Тут замечательно интересно несколько вещей. Во-первых стоящий в основе комплекс идей, как метафизических так и практических. И во-вторых сама осуществимость подобной философии, а вернее ее неосуществимость: положительное или отрицательное явление?
Фихте обращается именно к немецкому слушателю. Но предполагает, что и любой любящий истину человек найдет в его лекциях что-то для себя. Что же такое «немецкий слушатель?» (Deutsche Zuhörer)А также что такое обязательная в понимании автора «любовь к Родине»? (Liebe zum Faterland).
Тип народа определяется, по мнению Фихте, его языком. Если язык живой – сама речь творит жизнь и есть ее часть. Если речь идет о предметах чувственного восприятия – они воспринимаются в своей сути, язык есть отражение сути предмета, если это «нечувственные», абстрактные понятия, сам язык в них вдыхает жизнь. Есть разница между, скажем, misericordia и Mitleid. Это разница между мертвым (основанным на мертвой латыни) и живым (основанным на Древне-германском) языком. Поэтому народы, говорящие на романских языках не могут подойти вплотную к правде бытия (их языки суть производные мертвой латыни, а значит и сами – мертвы). Язык говорит на них, а не они на языке. Любая философская мысль для них занимательная игра гения, а не человеческая жизнь. Не так немцы. Немецкий язык неотделим от корня бытия, неотделим от корня человеческого духа. По отношению к жизненному творчеству уместно сказать, что немец «жив». Иноземец (Auslander)– «мертв».
В доказательство мы видим два основных явления в человеческом бытии рожденные немецким духом: реформация (открывшая правду христианства) и немецкая философия, всколыхнувшая, перевенувшая мир. Немец, посредством своего языка и своего духа прикреплен к истине бытия, вскрытой этими двумя великими явлениями. Величие же этих явлений состоит в том, что утверждается бесконечность человека погруженного в христианскую правду, в противопоставление любому ходу мысли утверждающему его «конечность», т.е. ограниченность, подверженность каким либо внешним силам, детерминизм. И т.о. всякий человек, где бы он ни жил, и на каком бы языке не говорил, если он верит в эту бесконечность и живет в духе христианства, и ощущает изначальность человеческой духовной свободы, есть немец и по-настоящему «живой». В противном же случае – он «иноземец» и «мертвый».
Сообщество мыслящих свободно людей, верящих в бесконечность человека и в христианскую правду, людей, познание которых основано не на темных чувствах, а на ясности мысли, с детства в них воспитанной, людей, для которых основной реальностью является духовная жизнь, а не материальное бытие, такое сообщество называется Родина (Vaterland), и принадлежать к нему и любить его и есть любовь к Родине. Правда человек может не любить Родину т.е. быть асоциальным и все равно у него останется его небесная жизнь, но такой человек оторван от сообщества единомышленников и одинок.
В противоположность этому, «иноземный» взгляд на Родину будет заключаться в некоем справедливом Правительстве (Справедливая Монархия, Мировое Правительство, и т.д.) Говорящий и верящий в это – есть мертвый иноземец. Фихте, в духе любимого им Пестолоцци, предлагает мысленный эксперимент. Представьте себе правительство такое же мудрое, справедливое и доброе, как сам господь Бог. Хотели бы вы вверять ему свои сокровенные мечты и тайны? Молиться ему?
Вот на этой метафизике и основана программа спасения немецкого народа, согласно Фихте. Спасение его – в воспитании подобного сообщества людей. Если этого не сделать – действительно придет некое жуткое, никем не останавливаемое «иноземное» правительство и будет насаждать насилие, подобно тому, как Магомет, никем не останавливаемый, насаждал свою религию.
Кроме духа пророчества, поражает еще и утопичность фихтианской программы воспитания «нового» поколения. Она неосуществима. (И сам автор с горечью об этом говорил). А если неосуществима (и не смотря на всю свою пророческую напряженность не смогла предотвратить ужасы нацизма), значит и бесполезна?
Но обратим внимание на постановку вопроса. «Полезное» и «бесполезное» не существуют в философии, точно также, как и не существуют они в поэзии. В этом-то и видна вся суть предмета. Философия расположена в бытии, на самом вершине человеческого духа. Человек же живет в широкой сфере, по большей своей части отвратительной, куда не может снизойти дух бытия. Мы видим, как человечество расправлялось с библейскими пророками. Пророк может предупредить, направить, он не может изнасиловать, в этом случае он уже называется «коммунист». Дух бессилен перед человеческой природой и единственное, что мы можем сделать, это (программа Фихте) возвысить человека до духовности, снизить же духовность, привести ее вниз – мы не можем, это уже есть насилие. А для «немца» насилие это (пусть даже выраженное в самом что ни на есть справедливом правительстве) есть мертвая и абсурдная вещь.
Фихте читал эти лекции зимой 1804-05 гг., в оккупированном французами Берлине. Препятствий оккупационные власти ему не чинили. Тут замечательно интересно несколько вещей. Во-первых стоящий в основе комплекс идей, как метафизических так и практических. И во-вторых сама осуществимость подобной философии, а вернее ее неосуществимость: положительное или отрицательное явление?
Фихте обращается именно к немецкому слушателю. Но предполагает, что и любой любящий истину человек найдет в его лекциях что-то для себя. Что же такое «немецкий слушатель?» (Deutsche Zuhörer)А также что такое обязательная в понимании автора «любовь к Родине»? (Liebe zum Faterland).
Тип народа определяется, по мнению Фихте, его языком. Если язык живой – сама речь творит жизнь и есть ее часть. Если речь идет о предметах чувственного восприятия – они воспринимаются в своей сути, язык есть отражение сути предмета, если это «нечувственные», абстрактные понятия, сам язык в них вдыхает жизнь. Есть разница между, скажем, misericordia и Mitleid. Это разница между мертвым (основанным на мертвой латыни) и живым (основанным на Древне-германском) языком. Поэтому народы, говорящие на романских языках не могут подойти вплотную к правде бытия (их языки суть производные мертвой латыни, а значит и сами – мертвы). Язык говорит на них, а не они на языке. Любая философская мысль для них занимательная игра гения, а не человеческая жизнь. Не так немцы. Немецкий язык неотделим от корня бытия, неотделим от корня человеческого духа. По отношению к жизненному творчеству уместно сказать, что немец «жив». Иноземец (Auslander)– «мертв».
В доказательство мы видим два основных явления в человеческом бытии рожденные немецким духом: реформация (открывшая правду христианства) и немецкая философия, всколыхнувшая, перевенувшая мир. Немец, посредством своего языка и своего духа прикреплен к истине бытия, вскрытой этими двумя великими явлениями. Величие же этих явлений состоит в том, что утверждается бесконечность человека погруженного в христианскую правду, в противопоставление любому ходу мысли утверждающему его «конечность», т.е. ограниченность, подверженность каким либо внешним силам, детерминизм. И т.о. всякий человек, где бы он ни жил, и на каком бы языке не говорил, если он верит в эту бесконечность и живет в духе христианства, и ощущает изначальность человеческой духовной свободы, есть немец и по-настоящему «живой». В противном же случае – он «иноземец» и «мертвый».
Сообщество мыслящих свободно людей, верящих в бесконечность человека и в христианскую правду, людей, познание которых основано не на темных чувствах, а на ясности мысли, с детства в них воспитанной, людей, для которых основной реальностью является духовная жизнь, а не материальное бытие, такое сообщество называется Родина (Vaterland), и принадлежать к нему и любить его и есть любовь к Родине. Правда человек может не любить Родину т.е. быть асоциальным и все равно у него останется его небесная жизнь, но такой человек оторван от сообщества единомышленников и одинок.
В противоположность этому, «иноземный» взгляд на Родину будет заключаться в некоем справедливом Правительстве (Справедливая Монархия, Мировое Правительство, и т.д.) Говорящий и верящий в это – есть мертвый иноземец. Фихте, в духе любимого им Пестолоцци, предлагает мысленный эксперимент. Представьте себе правительство такое же мудрое, справедливое и доброе, как сам господь Бог. Хотели бы вы вверять ему свои сокровенные мечты и тайны? Молиться ему?
Вот на этой метафизике и основана программа спасения немецкого народа, согласно Фихте. Спасение его – в воспитании подобного сообщества людей. Если этого не сделать – действительно придет некое жуткое, никем не останавливаемое «иноземное» правительство и будет насаждать насилие, подобно тому, как Магомет, никем не останавливаемый, насаждал свою религию.
Кроме духа пророчества, поражает еще и утопичность фихтианской программы воспитания «нового» поколения. Она неосуществима. (И сам автор с горечью об этом говорил). А если неосуществима (и не смотря на всю свою пророческую напряженность не смогла предотвратить ужасы нацизма), значит и бесполезна?
Но обратим внимание на постановку вопроса. «Полезное» и «бесполезное» не существуют в философии, точно также, как и не существуют они в поэзии. В этом-то и видна вся суть предмета. Философия расположена в бытии, на самом вершине человеческого духа. Человек же живет в широкой сфере, по большей своей части отвратительной, куда не может снизойти дух бытия. Мы видим, как человечество расправлялось с библейскими пророками. Пророк может предупредить, направить, он не может изнасиловать, в этом случае он уже называется «коммунист». Дух бессилен перед человеческой природой и единственное, что мы можем сделать, это (программа Фихте) возвысить человека до духовности, снизить же духовность, привести ее вниз – мы не можем, это уже есть насилие. А для «немца» насилие это (пусть даже выраженное в самом что ни на есть справедливом правительстве) есть мертвая и абсурдная вещь.
Подписаться на:
Сообщения (Atom)