Читая «Эйнштейна», опять много-много размышлял о Катастрофе. Молодой немец как-то сказал, что не желает чувствовать себя виноватым за то, что произошло. Произошло все давно, не он и не его поколение это сделали… И я согласен, нет никаких причин у современных немцев считать себя виноватыми. Дело гораздо хуже, чем просто чувство вины.
Соприкасаясь с человеческим духом, с мощью человеческого гения, с его пытливой интуицией, невозможно не испытывать тоску, жажду познавать его. Попытаться самому ответить на вопрос почему и как. Всем естеством почувствовать, слиться, раствориться в гениальности бытия. Ведь уже само то, что мы воспринимаем вселенную, как подчиняющуюся законам есть чудо! Но еще большее чудо это наше сознание этого восприятие.
Кант открыл границы человеческого понимания. Если бы мы могли воспринимать мир согласно «идеальным» законам, для нас не было бы ничего случайного. Также, как мы видим материальный мир вокруг нас, мы бы видели каким образом все происходящее укладывается в рамки «конструируется» из абстрактных идей. Но разум так не устроен. Поэтому идеи носят «регулятивный» характер, т.е. хороши как руководство к действию в первую очередь, как разумная система не для обоснования теорий, а как возможность приведения в соответствие идеального и реального. Отсюда примат этики. Кто и когда открыл нам больше о нас самих, нашей сути?!
Но обозначив границы мы обозначили и возможность их штурмовать и их преступить. И развивающийся в историческом времени дух этим занялся. Впервые я почувствовал историю. Не как хронологию событий, а как рассказ о становлении и развитии человеческого гения. Впервые в своей жизни я историю остро ощутил, дошел до интуитивного ее понимания, как в поэзии (Шопенгаур не согласен). Нет прошлого, настоящего, будущего. Влившаяся в историю мысль обретает безвременность. К сожалению язык есть воплощение мысли во времени, поэтому невозможно передать им эти чувства.
В этих ощущениях, человеческая история мстит нам. Находясь сегодня на пике цивилизации, мы вынуждены ощущать и такие страшные ее вещи как сталинизм и Катастрофу. Бердяев тосковал и горевал о смерти предыдущих поколений. Но это гораздо более абстрактное горе, нежели осознание того, что подняв себя на столь головокружительные вершины, человечество столь же «головокружительно» себя изничтожало. Горечь Катастрофы и Октября состоит даже не в массовых убийствах, хотя и это само по себе неописуемо. Они выходят за рамки всех возможных попыток познания потому, что эти убийства сопровождались невиданными в истории массовыми мучениями, унижениями, и изощренным истреблением всего человеческого, «личного» как сказал бы Бердяев, в человеке. Советский и германский режимы, Сталин и Гитлер истребляли само бытие, делая почти невозможное, топя его в реках крови и человеческих страданий.
Эти мысли преследуют неотступно. Иногда, глубоко погрузившись в чтение философского текста, я вдруг ловлю себя на том, что в мозгу ярче и четче звучит насмешливый голос, напоминающий мне о страшном. Он не унимается, он требует внимания и объяснения: объяснения, которого у меня нет. И рядом с цепочкой от Канта до Гегеля складывается цепочка от Гитлера до Хиросимы. Нельзя думать что еврейский дух не мстил за Катастрофу и за долгие века унижений в России. Он мстил, но не вполне прямо. Атомная бомба и революция. И тогда я откладываю книгу и сижу – не знаю, долго ли, просто смотрю в одну точку, пока немного не пройдет тошнота. Это настойчивое и все усиливающееся чувство. С ним трудно бороться.
Мой ответ сегодня молодому немцу – конечно, чувствовать вину не надо, это может быть даже глупо. Горе гораздо глубже, чем чувство вины. Горе в том, что события прошлого столетия подвергли серьезному сомнению все достижения человека в стремлении постижения бытия. Человеческий гений получил удар ножом в сонную артерию, эта рана глубокая и не заживает, и то, что медленно сочится из нее невозможно остановить.
четверг, 28 июня 2007 г.
понедельник, 25 июня 2007 г.
К Опыту эсхатологической метафизики Бердяева. II.
Что же нового в «Опыте эсхатологической метафизики?» В плане содержания, эта книга о насилия бытия (das Man [Хайдеггер], Essein [Бубер]) над человеком. В плане метода здесь видна попытка призвать на помощь в борьбе с этим насилием мощнейший аппарат философии нового времени, призвать его весь без остатка. Преломить этот опыт в призме собственной методологии.
Каковы же основные идеи «Опыта» и что нового в его методологии? Бердяев абсолютно верно замечает во многих местах (напр. «Я и мир объектов»), что философия не есть академическая дисциплина. Всякая «академическая» философия мертва. Настоящая философия всегда несет отпечаток своего создателя. Об этом писали еще и Фихте и Шеллинг, и наверняка подобные наблюдения можно найти у всех философов. Но если Фихте и Шеллинг говорили об интуиции стоящей «по ту сторону» философии, о чем-то мета-философском, «определяющим характер» философии, то Бердяев строит философию из самой этой интуиции. У него интуиция философа сама становится методом и материалом философской системы. Подобный подход характерен для всей философии Бердяева, но как никогда в последних трудах, особенно в «Опыте», он пытается призвать на помощь философию, которую считает если не склонной к академизму, то по-крайней мере не во всей полноте раскрывающей «откровение о человеке».
Бердяевскую позицию в «Опыте» можно так описать. Предметом рассмотрения берется человек. Человек действующий свободно. Этому человеку противостоит Бытие, которое его насилует. Не как «злая субстанция», а как порождение самой жизни человека в истории и в природе. Насилие это видно в тоске и ничтожестве обычной жизни, в насилии социального неравенства, в Царстве Кесаря как в светском так и в религиозном его проявлении, в трагедии и несправедливости смерти. Только эсхатология (учение о последних вещах, смерти, конце мира) т.е. преодоление истории и природы в Царстве Божьем, созданном посредством свободного творчества, стоящем вне времени возвещенным Христом, будет преодоление этого насилия. Это преодоление совершается вне времени и уже сейчас есть его элементы (тут безусловно мотивы, сходные с Фихте в «О назначении человека»).
Все это вроде легко понять. Но тут начинаются сложности. Во-первых кто же этот человек, предмет бердяевской философии? И что это за свобода, которая может так высоко его поднять? Как отвечает сам Бердяев на эти вопросы? Ответы его мутны, непонятны. Одной фразой: «человек» этот есть почти субъект практической философии Канта! Почему же «почти»? Вот в нем-то и весь камень предкновения. В практической философии Канта (и идеалистов после него), субъектом является идеальное «Я». Это самое «Я» у Канта еще недоработано, оно существует в очень неудобной ситуации. С одной стороны, единственное определяющее для него есть свободная Воля, которая руководствуется свободно принятым необходимым законом, Категорическим императивом. (При этом надо понять, что Категорический императив, закон определенный лишь формально, существует как отражение идеальной непознаваемой идеи свободного действия для нашего понимания, не способного согласно Канту оперировать абстрактными идеями не находящими отображения в чувственном мире. Иными словами, для самой свободной воли, для самого Я, никакого Категорического императива нет. Есть лишь свобода). Подобного рода свобода возможна лишь в нечувственном идеальном мире, мире «нуменов», т.е. - «вещей в себе». В мире же феноменов, где в наши действия вмешиваются чувства и склонности, где все подчинено закону lex rationis determinantis sive sufficientis (закону определенной или достаточной причины), т.е. принципу наличия причины у любого явления, не может быть и речи ни о какой свободе действия. Все предопределено заранее. Как же связать Я мира «нуменов» с человеком, действующем в «детерминированном» мире феноменов? Единственное, что мог предложить Кант, это «разумную веру» в то, что некоторое бесконечное сущее достигло полного освобождения от мира феноменов и живет только в соответствии со свободной Волей морального закона (Бог), а нам лишь остается ему подражать. Кант так и не создал системы, связавшей бы два мира. Эту пропасть преодолевали его наследники.
Бердяев восхищается Кантом, потому что последний не хотел сдавать позиции свободы и выдвинул идею «номинального» субъекта. Он также восхищается «побочным продуктом» этой идеи, а именно – возникшим «дуализмом» (его термин) человека, разрываемого между двумя мирами. Попытка решить проблему этого дуализма вызывает его негодование, он называет эти попытки имеющим отрицательную коннотацию словом «монизм». В «монизме» повинны все идеалисты от Фихте до Гегеля.
Бердяев, ухватился за «номинального» человека Канта, и отвернулся от «феноменального». Тем самым, он не просто не стал преодолевать зияющую пропасть, а просто напросто от нее отмахнулся. Для него системы, задуманные решить эту исполинскую проблему, созданные Фихте, Шеллингом и Гегелем, которые одни (Фихте) продолжали, вслед за Кантом, утверждать примат этики, т.е. практической философии, а другие искали путей к объединению с теоретической ее частью, были, хоть и гениальными изысканиями человеческого разума, но как бы шагом назад, в слишком абстрактную сферу. Поразительно, как Бердяев, философ свободы, не понимал Шеллинга, другого философа свободы, и, отвернувшись от философии «Я», т.е. конечного, жаждущего стать абсолютным субъекта, предпочел одной ногой остаться в насилующем его и так ненавистном ему бытии!
Каковы же основные идеи «Опыта» и что нового в его методологии? Бердяев абсолютно верно замечает во многих местах (напр. «Я и мир объектов»), что философия не есть академическая дисциплина. Всякая «академическая» философия мертва. Настоящая философия всегда несет отпечаток своего создателя. Об этом писали еще и Фихте и Шеллинг, и наверняка подобные наблюдения можно найти у всех философов. Но если Фихте и Шеллинг говорили об интуиции стоящей «по ту сторону» философии, о чем-то мета-философском, «определяющим характер» философии, то Бердяев строит философию из самой этой интуиции. У него интуиция философа сама становится методом и материалом философской системы. Подобный подход характерен для всей философии Бердяева, но как никогда в последних трудах, особенно в «Опыте», он пытается призвать на помощь философию, которую считает если не склонной к академизму, то по-крайней мере не во всей полноте раскрывающей «откровение о человеке».
Бердяевскую позицию в «Опыте» можно так описать. Предметом рассмотрения берется человек. Человек действующий свободно. Этому человеку противостоит Бытие, которое его насилует. Не как «злая субстанция», а как порождение самой жизни человека в истории и в природе. Насилие это видно в тоске и ничтожестве обычной жизни, в насилии социального неравенства, в Царстве Кесаря как в светском так и в религиозном его проявлении, в трагедии и несправедливости смерти. Только эсхатология (учение о последних вещах, смерти, конце мира) т.е. преодоление истории и природы в Царстве Божьем, созданном посредством свободного творчества, стоящем вне времени возвещенным Христом, будет преодоление этого насилия. Это преодоление совершается вне времени и уже сейчас есть его элементы (тут безусловно мотивы, сходные с Фихте в «О назначении человека»).
Все это вроде легко понять. Но тут начинаются сложности. Во-первых кто же этот человек, предмет бердяевской философии? И что это за свобода, которая может так высоко его поднять? Как отвечает сам Бердяев на эти вопросы? Ответы его мутны, непонятны. Одной фразой: «человек» этот есть почти субъект практической философии Канта! Почему же «почти»? Вот в нем-то и весь камень предкновения. В практической философии Канта (и идеалистов после него), субъектом является идеальное «Я». Это самое «Я» у Канта еще недоработано, оно существует в очень неудобной ситуации. С одной стороны, единственное определяющее для него есть свободная Воля, которая руководствуется свободно принятым необходимым законом, Категорическим императивом. (При этом надо понять, что Категорический императив, закон определенный лишь формально, существует как отражение идеальной непознаваемой идеи свободного действия для нашего понимания, не способного согласно Канту оперировать абстрактными идеями не находящими отображения в чувственном мире. Иными словами, для самой свободной воли, для самого Я, никакого Категорического императива нет. Есть лишь свобода). Подобного рода свобода возможна лишь в нечувственном идеальном мире, мире «нуменов», т.е. - «вещей в себе». В мире же феноменов, где в наши действия вмешиваются чувства и склонности, где все подчинено закону lex rationis determinantis sive sufficientis (закону определенной или достаточной причины), т.е. принципу наличия причины у любого явления, не может быть и речи ни о какой свободе действия. Все предопределено заранее. Как же связать Я мира «нуменов» с человеком, действующем в «детерминированном» мире феноменов? Единственное, что мог предложить Кант, это «разумную веру» в то, что некоторое бесконечное сущее достигло полного освобождения от мира феноменов и живет только в соответствии со свободной Волей морального закона (Бог), а нам лишь остается ему подражать. Кант так и не создал системы, связавшей бы два мира. Эту пропасть преодолевали его наследники.
Бердяев восхищается Кантом, потому что последний не хотел сдавать позиции свободы и выдвинул идею «номинального» субъекта. Он также восхищается «побочным продуктом» этой идеи, а именно – возникшим «дуализмом» (его термин) человека, разрываемого между двумя мирами. Попытка решить проблему этого дуализма вызывает его негодование, он называет эти попытки имеющим отрицательную коннотацию словом «монизм». В «монизме» повинны все идеалисты от Фихте до Гегеля.
Бердяев, ухватился за «номинального» человека Канта, и отвернулся от «феноменального». Тем самым, он не просто не стал преодолевать зияющую пропасть, а просто напросто от нее отмахнулся. Для него системы, задуманные решить эту исполинскую проблему, созданные Фихте, Шеллингом и Гегелем, которые одни (Фихте) продолжали, вслед за Кантом, утверждать примат этики, т.е. практической философии, а другие искали путей к объединению с теоретической ее частью, были, хоть и гениальными изысканиями человеческого разума, но как бы шагом назад, в слишком абстрактную сферу. Поразительно, как Бердяев, философ свободы, не понимал Шеллинга, другого философа свободы, и, отвернувшись от философии «Я», т.е. конечного, жаждущего стать абсолютным субъекта, предпочел одной ногой остаться в насилующем его и так ненавистном ему бытии!
суббота, 23 июня 2007 г.
К Опыту эсхатологической метафизики Бердяева. I.
В сборник Дух и реальность вошли поздние работы. В них все тот же страстный и пылкий Бердяев, но с интересным поворотом в сторону более строгой, классической философии. Отношение Бердяева к этой философии довольно загадочное. В более ранних работах, он от нее с ужасом отрекается, утверждая примат «интуиции», «мудрости» над «научной» философией. Кант у него «построил духовные казармы» (Судьба России). Немецкий дух вообще с русским не совместим (там же). Но уже здесь он называет Канта «самым близким ему философом» (Я и мир объектов). «Настоящим философом свободы» (там же). (И в своей «интуитивности» Бердяев тоже не совсем последователен. Например он в корне расходится с Л. Шестовым – видимо единственным учеником и Ницше, последовательно отрицавшим рациональное мышление как инструмент истинного познания). Нет никакого сомнения в том, что Бердяев стоит далеко в стороне от великих немцев, его философская интуиция и школа замешана на французах, но также нет сомнения и в том, что они глубоко поражают его воображение. И это находит выход в «Опыте эсхатологической метафизики». Здесь целые страницы посвящены попыткам связать свое мышление с мышлением философов от Канта до Гегеля и далее через Гуссерля к Хайдеггеру. Интересно что же побудило его этим заняться? (Может быть то, что он в это время читал Кронера. Какое расхождение с обычным его кругом чтения!) Может быть осознание недостатка собственной философской подковки, строгости собственной мысли. В любом случае, эти страницы представляют собой чтение весьма и весьма занимательное. Темы бердяевской философии довольно четко вырисовываются для каждого, кто хоть немного прикоснулся к его трудам. Это личность, творчество, свобода. Неважно в каком порядке, поскольку все три слишком взаимосвязаны и как бы взаимно друг друга определяют. Проблема состоит в том, что на вопрос а как же эти темы раскрываются в философском творчестве Бердяева, просто ответить не представляется возможным. Если как-то и можно разделять эти три «кита» бердяевской философии, то о свободе нужно говорить отдельно, и здесь все вообще обстоит очень загадочно. Но даже если вернуться, например, к личности, остается совершенно непонятным что же это такое. Мы охотно принимаем замечание Канта о том, что философия движется в направлении противоположном математике. Математик исходит из четкого определения и идет далее к аксиомам, далее к теоремам развивая свою тему. Философ движется в обратном направлении. Цель философского творчества, в конце долгого пути, если только это возможно, дать определение понятия того, к чему собственно так долго шли. И это определение скорее всего не будет точным. Поэтому можно и не требовать от философа (в нашем случае – от Н. А.) четкого определения, скажем, той же личности. И тем не менее, хочется иметь какое-то более или менее целостное представление о том, что же это такое за таинственный предмет (сознательно не называя его «субъектом» или «объектом»). И так, что же такое личность? Тут мы находим кучу всяких интересных характеристик. С одной стороны, это человек, который «стоит на краю пропасти» и к которому Бог протягивает руку. Т.е. вполне конкретный человек в противопоставлении обществу и природе. С другой стороны – это действующий субъект практической философии Канта и идеалистов, живущий в мире «номинальном» (Я и мир объектов, Опыт эсх. метафизики). С третьей стороны – это союз духа и тела. Дух наполняет тело и в теле отображается сам дух (где-то тут издалека нам кивает Спиноза). И, наконец, личность это форма бытия. Поэтому, например, личность не может умереть, а лишь перейти в другое состояние, когда она существует не в смысле «обращенности в мир», т.е. мир как бы уходит от личности (О назначении человека). Это уже не просто напоминает, а идентично Dasein Хайдеггера. При этом личность еще определяется через «свободу» и «творчество», которые и сами по себе проблематичны. Скажем половая любовь тоже оказывается творчеством, раскрывающим андрогинный, т.е. как бы сверх-биологический аспект личности. Т.е. где же все-таки живет «личность»? В мире «феноменальном», «биологическом» или «номинальном», «свободном»? Мир этой самой личности нужно понимать ей имманентно или трансцендентно? Как решается (и как ставится?!) вопрос онтологии, и ставится ли вообще. На все это невозможно ответить и тут царит полный синкретический хаос. Интересно, что в более поздних работах, не так сильно подчеркивается мистико-теологический аспект бердяевской мысли. Даже при том, что темой Эсх. метафизики является конфликт с бытием, интенсивность религиозной компоненты как бы переносится в само слово «эсхатология» и уже не столь сильно на виду у читателя, как это обычно бывает в бердяевских работах. Бердяев больше заинтересован в систематизации своих идей или хотя бы в попытке сделать это, призвав на помощь немецкую философию от Канта до Ясперса.
четверг, 21 июня 2007 г.
Reading Einstein's Biography
Вообще в какой мере полезны биографии? У меня четкая картина: человек в двух плоскостях. Гений с общечеловеческим не имеет ничего общего. Поэтому задача в простой биографии как-то указать на источник гениальности, а именно это и есть единственно интересное, чрезвычайно сложна. Из всех прочитанных недавно биографий (ну скажем за последние десять лет), наибольшее впечатление произвел небольшой очерк о Шеллинге в предисловии к его «Философским исследованиям о сущности человеческой свободы и связанных с ними обстоятельствах». Это фактически очерк о том, как менялась философия Шеллинга по мере его взросления. Автору потрясающе удалось создать двумя штрихами обстановку, в которой развивался молодой философ, так что у читателя захватывает дух. Он предлагает представить Йену конца 18го столетия. Фихте руководит философским факультетом. Шиллер читает лекции. Гёте приезжает беседовать из Веймара. Братья Шлегели, Тик, Новалис живут тут же и все встречаются. А еще годом раньше, Гегель и Хёльдерлин были его старшими товарищами в Тюбингене. Там они заключили пакт, которого юный Шеллинг (1775 года рождения, тогда ему еще и 19 не было) написал манифест: «Улучшать мир и способствовать проявлению в нем божественного». От всего этого дух захватывает и сразу начинаешь чувствовать дух времени, истории, какой страстью все было проникнуто и философия начинает ощущаться, а не просто «позноваться». Роман Шеллинга с Кларой Шлегель тоже упоминается, потому что из-за этого пришлось переехать в Мюнхен, изменился круг и поменялась коренным образом философия. Он познакомился с Фр. Баадером и от идеализма пришел к теофилософии.
Трудно конечно писать биографию ученого. Ну уж наверное не популяризаторское это дело. А таков Вальтер Айзаксон. Он чувствует необходимость познакомить читателя с гением объекта, но ему не хватает для этого ни образования ни тонкости. Так он говорит, что наверное ключевым компонентом в открытиях Эйнштейна было его знание теоретической физики. Ну неужели?! Он делает ошибку в одном параграфе о Канте, говоря, что открытие неевклидовых геометрий поставило под сомнение аналитические суждения. Не аналитические суждение были поставлены под сомнения, а синтетические суждения а приори. И если действительно верно, что на Эйнштейна так влиял Юм, то остается абсолютно неясным почему же он так доверял своим «мысленным эксперементам».
Скорее всего не следует искать никаких влияний философии. Эйнштейн был ученым, цель философии же не объяснение конкретных феноменов, пусть этим «феноменом» будет даже вся физическая Вселенная, а что стоит за пределами физического. Если даже мы найдем «объединяющую» теорию Вселенной, философия тем не менее будет задавать вопросы об источнике (о законе) объединяющих законов, о нашем их восприятии, о возможности подобного знания, о том что значит «существовать» вообще, и т. д. т. е. все о чем из спокон веку она спрашивала. Иными словами, философия занимается законами нашего познания в самом общем смысле и очень мало интересуется физической природой и опытом.
Например. Взять хотя бы ключевую догадку Эйнштейна, позволившую ему развить специальную теорию относительности, а именно относительность времени. То, до чего не додумался Пуанкаре. Что незыблемо абсолютным считал Ньютон. Но ведь Эйнштейн читал Канта еще в тринадцатилетнем возрасте и знал, стало быть, что согласно Канту, время и пространство не суть абсолютные категории, а всего лишь формы нашего представления (можно представить себе разумные существа, которые видят мир иначе чем мы, для которых время и пространство просто не существуют в нашем понимании). У Гегеля время рождается из пространства, время это свойство каждой точки пространства в каждый момент «оповещать о себе» (как это сильно напоминает эйнштейновские часы в каждой точке пространства!). Иными словами, философия позволяет себе кучу вольностей на тему времени и пространства, которых физика позволить себе не может. Смешно было бы, если бы Эйнштейн сознательно выводил относительность времени, скажем, из Канта!
Вообще конечно грустно читать популярные книжки, но если читать «между строк» можно узнать много интересного и мы конечно должны очень внимательно изучать все связанное с любыми проявлениями человеческого гения.
Трудно конечно писать биографию ученого. Ну уж наверное не популяризаторское это дело. А таков Вальтер Айзаксон. Он чувствует необходимость познакомить читателя с гением объекта, но ему не хватает для этого ни образования ни тонкости. Так он говорит, что наверное ключевым компонентом в открытиях Эйнштейна было его знание теоретической физики. Ну неужели?! Он делает ошибку в одном параграфе о Канте, говоря, что открытие неевклидовых геометрий поставило под сомнение аналитические суждения. Не аналитические суждение были поставлены под сомнения, а синтетические суждения а приори. И если действительно верно, что на Эйнштейна так влиял Юм, то остается абсолютно неясным почему же он так доверял своим «мысленным эксперементам».
Скорее всего не следует искать никаких влияний философии. Эйнштейн был ученым, цель философии же не объяснение конкретных феноменов, пусть этим «феноменом» будет даже вся физическая Вселенная, а что стоит за пределами физического. Если даже мы найдем «объединяющую» теорию Вселенной, философия тем не менее будет задавать вопросы об источнике (о законе) объединяющих законов, о нашем их восприятии, о возможности подобного знания, о том что значит «существовать» вообще, и т. д. т. е. все о чем из спокон веку она спрашивала. Иными словами, философия занимается законами нашего познания в самом общем смысле и очень мало интересуется физической природой и опытом.
Например. Взять хотя бы ключевую догадку Эйнштейна, позволившую ему развить специальную теорию относительности, а именно относительность времени. То, до чего не додумался Пуанкаре. Что незыблемо абсолютным считал Ньютон. Но ведь Эйнштейн читал Канта еще в тринадцатилетнем возрасте и знал, стало быть, что согласно Канту, время и пространство не суть абсолютные категории, а всего лишь формы нашего представления (можно представить себе разумные существа, которые видят мир иначе чем мы, для которых время и пространство просто не существуют в нашем понимании). У Гегеля время рождается из пространства, время это свойство каждой точки пространства в каждый момент «оповещать о себе» (как это сильно напоминает эйнштейновские часы в каждой точке пространства!). Иными словами, философия позволяет себе кучу вольностей на тему времени и пространства, которых физика позволить себе не может. Смешно было бы, если бы Эйнштейн сознательно выводил относительность времени, скажем, из Канта!
Вообще конечно грустно читать популярные книжки, но если читать «между строк» можно узнать много интересного и мы конечно должны очень внимательно изучать все связанное с любыми проявлениями человеческого гения.
вторник, 19 июня 2007 г.
Two months.
1. Путешествие от Канта к Гегелю временно приостановилось (came to a screeching halt), из-за того что не оказалось нужной для следующего шага книги Darstellung meines systems (1801). Вообще это какой-то абсурд. В наше время любые гениальные творения должны быть также доступны, как еда. 24 часа в сутки без выходных и рядом. Теперь мне надо ждать, когда шеститомник Шеллинга придет из Германии. Вообще проводником у меня Рихард Кронер Von Kant bis Hegel (так и называется). У него интересная позиция. Он ничего не рассказывает, он показывает, какие можно задать вопросы и как это вписывается в исторический контекст. Поэтому сначала читаешь все сам, а потом тебе рассказывают, что ты упустил и как одно в другое переходит. Как никогда начинаешь ощущать работу гения. Меня всегда это занимало на индивидуальном уровне. Что о своем гении, а главное как это говорит нам Пушкин в Осени? Феллини в Интервью? Тарковский в Зеркале? Пастернак в Августе? Мандельштам в Неизвестном солдате? Пруст в Поисках? Достоевский в Бесах? Бердяев в Самопознании? Это всегда потрясает – смотреть, как работает гений. Путь от Канта к Гегелю это тоже путь, проделанный гением, но не единичным, а воплощенным в разных людей. Видимо гений не очень любит путешествовать во времени и пространстве… Поэтому все сосредоточилось в 40 годах примерно на одном пятачке…
2. Пока Шеллинг идет из Германии, думал чем бы заняться другим. Выбор: или погрузиться в неокантианцев, поскольку я уже близко к ним и так подошел, или же повернуть несколько в другую сторону и заняться феноменологами –тряхнуть так сказать мозг. Начал читать Гуссерля (Логику). Введение в нее я уже читал, но это просто рассуждения на тему чистой логики и ее происхождения, феноменология там не раскрывается. Вообще интересно. С первых же страниц вопрос: в какой мере феноменологический метод соотносится с intellektuelle Anschauung-ом Шеллинга? Конечно это надо понимать в каком-то другом смысле: у Шеллинга Anschauung расходится с Denken, а у Гуссерля они в одном предложении. Ну все равно забавно, насколько корни одного лежат в другом. Ну поживем – увидим.
3. Вложил 6 недель в латынь. Классно, наверное самый красивый из языков, с которым я когда либо соприкасался. Цель была конкретной: Спиноза. Учебник давно был куплен, еще десять лет назад, и вот пришел его черед. Latin via Ovid, нормальная книжица. В конце они пытаются накормить студента отрывками из классической поэзии, дабы он заценил красоту. Красота действительно неописуемая, это надо читать, но я, честно говоря, плюнул. Ведь через эту классику текут реки крови. И не реки, а какие-то водопады и бурные потоки. Уже ладно все эти битвы, сражения и проч. Но когда этого не достаточно, а еще из-за гроба является тень и требует умерщвления невинной девушки… Это какая-то glorified бойня, честное слово. Меня воспитывали на Талмуде, где рабби Акива хвастался тем, что знает достаточно закона, чтобы полностью изничтожить из него смертную казнь. И хотя его соратники не одобрили подобного, осудить человека на смерть по еврейским законом дело настолько сложное, что представить себе это в наших условиях вовсе невозможно. Конечно и Танах имеет кучу кровавых эпизодов (чего только Пурим и Песах стоят), но это не делает его более привлекательным, и вообще, мне кажется, мы чему-то за это время научились. В любом случае, путь к эстетике через кровь не лежит.
4. Спиноза. Нашел-таки двуязычное издание (с немецким). Но вообще легко. Достаточно знать несколько слов, иметь понятие о грамматике and you are in business. Это напоминает раввинский иврит – тоже очень легко. Это – раввинская латынь, наверное. А тут еще и порядок слов знакомый, какой-то родной. Ну надо сказать это удивительный опыт. Начинаешь понимать, чем он так зажигал юного Шеллинга, который, наперекор всей хайдеггеровской тенденциозности (в семинарах 1936го года, Хайдеггер утверждал, что Шеллинг всю жизнь боролся против Спинозы. Вдуматься. 1936й год. Спиноза. Хайдеггер. Как не стыдно было! А еще ведь семинары были на тему шеллинговской книги о свободе. Тоже ирония. Но его же собственные тенденциозные утверждения опровергались им же самим в ходе семинара. Очень забавно: вообще Спиноза – не систематичен. Ок, систематичен, но это в основном идеи Бруно, ок это его собственные идеи, но они ничего общего не имеют с еврейской мыслью – это последнее замечание верно, конечно, но проливает свет на многое, Шеллинг с ним борется, но не борется, а основывается и интерпретирует. Ох!) Впрочем Спиноза тогда всех зажигал, а и не могло быть иначе, откуда еще было отталкиваться в поисках абсолютной идеи?! Кант, Спиноза – два совсем противоположных начала и очень велик соблазн поискать в них единство. Вот Шеллинг и поискал.
5. Максик подарил мне биографию Эйнштейна на День рождения, и я с удовольствием ее читаю. Честно говоря, сама фигура не особо меня интересует. И я уже узнал подробности о его жизни, которые знать не хотел и считаю не моим делом их знать, как впрочем и не делом кого бы там ни было. Это проблема всех биографий, с ударением на «био». К тому же, наука вещь хорошая, но меня интересует то, что за этим стоит. Более или менее научный опыт нам понятен, но при всем своем стремлении стать метафизикой наука ей не станет. Это одна сторона бытия и это замечательно, но мне более интересны процессы, происходящие в сферах полностью исключающих физическую вселенную. Возможен ли синтез а приори? Вот Эйнштейн предпочитал Маха Канту из-за неэвклидовой геометрии. Но это не говорит о его философской глубине. Так что Кант мне интересен гораздо более чем Эйнштейн. Но и Кант тоже интересен лишь в своей философской биографии, подробности его жизни меня не волнуют. Человек, как говорил Ницше – «неутвердившееся животное». Одной стороной в физической сфере, другой – где-то в сфере абсолютного. То что в первой примерно одинаково у всех, а интересна лишь вторая, она от первой не зависит никак. Гений Пушкина существует вне времени. Он только на какое-то время воплотился в конкретного человека, но сейчас он также жив, также «есть» как и тогда. Гений не может родиться или умереть более, чем это может идеальное Я или само Бытие. Как он прошел по касательной к конкретному человеку по имени Александр Сергеевич – интересно. Сама биография Александра Сергеевича интересна ровно настолько, насколько биография любого, там, Ивана Иваныча. Т.е. совсем неинтересна.
6. Ну и в качестве лингвистического развлечения и для отдыха, читаю Путь в темноте, Наойа Шига. Это середина прошлого века, его называли «Богом рассказа», действительно здорово. Как это объяснить? Это как если бы Мураками писал по-японски и не был бы графоманом. Вот такие вот дела.
2. Пока Шеллинг идет из Германии, думал чем бы заняться другим. Выбор: или погрузиться в неокантианцев, поскольку я уже близко к ним и так подошел, или же повернуть несколько в другую сторону и заняться феноменологами –тряхнуть так сказать мозг. Начал читать Гуссерля (Логику). Введение в нее я уже читал, но это просто рассуждения на тему чистой логики и ее происхождения, феноменология там не раскрывается. Вообще интересно. С первых же страниц вопрос: в какой мере феноменологический метод соотносится с intellektuelle Anschauung-ом Шеллинга? Конечно это надо понимать в каком-то другом смысле: у Шеллинга Anschauung расходится с Denken, а у Гуссерля они в одном предложении. Ну все равно забавно, насколько корни одного лежат в другом. Ну поживем – увидим.
3. Вложил 6 недель в латынь. Классно, наверное самый красивый из языков, с которым я когда либо соприкасался. Цель была конкретной: Спиноза. Учебник давно был куплен, еще десять лет назад, и вот пришел его черед. Latin via Ovid, нормальная книжица. В конце они пытаются накормить студента отрывками из классической поэзии, дабы он заценил красоту. Красота действительно неописуемая, это надо читать, но я, честно говоря, плюнул. Ведь через эту классику текут реки крови. И не реки, а какие-то водопады и бурные потоки. Уже ладно все эти битвы, сражения и проч. Но когда этого не достаточно, а еще из-за гроба является тень и требует умерщвления невинной девушки… Это какая-то glorified бойня, честное слово. Меня воспитывали на Талмуде, где рабби Акива хвастался тем, что знает достаточно закона, чтобы полностью изничтожить из него смертную казнь. И хотя его соратники не одобрили подобного, осудить человека на смерть по еврейским законом дело настолько сложное, что представить себе это в наших условиях вовсе невозможно. Конечно и Танах имеет кучу кровавых эпизодов (чего только Пурим и Песах стоят), но это не делает его более привлекательным, и вообще, мне кажется, мы чему-то за это время научились. В любом случае, путь к эстетике через кровь не лежит.
4. Спиноза. Нашел-таки двуязычное издание (с немецким). Но вообще легко. Достаточно знать несколько слов, иметь понятие о грамматике and you are in business. Это напоминает раввинский иврит – тоже очень легко. Это – раввинская латынь, наверное. А тут еще и порядок слов знакомый, какой-то родной. Ну надо сказать это удивительный опыт. Начинаешь понимать, чем он так зажигал юного Шеллинга, который, наперекор всей хайдеггеровской тенденциозности (в семинарах 1936го года, Хайдеггер утверждал, что Шеллинг всю жизнь боролся против Спинозы. Вдуматься. 1936й год. Спиноза. Хайдеггер. Как не стыдно было! А еще ведь семинары были на тему шеллинговской книги о свободе. Тоже ирония. Но его же собственные тенденциозные утверждения опровергались им же самим в ходе семинара. Очень забавно: вообще Спиноза – не систематичен. Ок, систематичен, но это в основном идеи Бруно, ок это его собственные идеи, но они ничего общего не имеют с еврейской мыслью – это последнее замечание верно, конечно, но проливает свет на многое, Шеллинг с ним борется, но не борется, а основывается и интерпретирует. Ох!) Впрочем Спиноза тогда всех зажигал, а и не могло быть иначе, откуда еще было отталкиваться в поисках абсолютной идеи?! Кант, Спиноза – два совсем противоположных начала и очень велик соблазн поискать в них единство. Вот Шеллинг и поискал.
5. Максик подарил мне биографию Эйнштейна на День рождения, и я с удовольствием ее читаю. Честно говоря, сама фигура не особо меня интересует. И я уже узнал подробности о его жизни, которые знать не хотел и считаю не моим делом их знать, как впрочем и не делом кого бы там ни было. Это проблема всех биографий, с ударением на «био». К тому же, наука вещь хорошая, но меня интересует то, что за этим стоит. Более или менее научный опыт нам понятен, но при всем своем стремлении стать метафизикой наука ей не станет. Это одна сторона бытия и это замечательно, но мне более интересны процессы, происходящие в сферах полностью исключающих физическую вселенную. Возможен ли синтез а приори? Вот Эйнштейн предпочитал Маха Канту из-за неэвклидовой геометрии. Но это не говорит о его философской глубине. Так что Кант мне интересен гораздо более чем Эйнштейн. Но и Кант тоже интересен лишь в своей философской биографии, подробности его жизни меня не волнуют. Человек, как говорил Ницше – «неутвердившееся животное». Одной стороной в физической сфере, другой – где-то в сфере абсолютного. То что в первой примерно одинаково у всех, а интересна лишь вторая, она от первой не зависит никак. Гений Пушкина существует вне времени. Он только на какое-то время воплотился в конкретного человека, но сейчас он также жив, также «есть» как и тогда. Гений не может родиться или умереть более, чем это может идеальное Я или само Бытие. Как он прошел по касательной к конкретному человеку по имени Александр Сергеевич – интересно. Сама биография Александра Сергеевича интересна ровно настолько, насколько биография любого, там, Ивана Иваныча. Т.е. совсем неинтересна.
6. Ну и в качестве лингвистического развлечения и для отдыха, читаю Путь в темноте, Наойа Шига. Это середина прошлого века, его называли «Богом рассказа», действительно здорово. Как это объяснить? Это как если бы Мураками писал по-японски и не был бы графоманом. Вот такие вот дела.
Подписаться на:
Сообщения (Atom)