Я и мир объектов. Часть 2.

Невозможно суммировать в коротких фразах всю глубину гениальной филосфии. (Философия, как и поэзия, бывает исключительно гениальной или не существует вообще, не имеет права называться "философией" или "поэзией"). Понять мысль Бердяева, можно лишь прочтя всего Бердяева.


В "Я и мир объектов", сам Бердяев еще не до конца прослеживает свой философский фундамент последних лет. Это гораздо лучше позже, в "Опыте эсхатологической метафизики". Там он прямо говорит, о своих философских корнях:


"Основоположное философское открытие сделано Платоном и Кантом, которых нужно признать величайшими и наиболее оригинальными философами в истории человеческой мысли." (Эволюция философа! 30 лет назад, в сборнике "Судьба России", Бердяев отмахнулся от Канта, который "...построил духовные казармы". Судьба России, гл 3 "Души народов: Религия германизма"). В этой одной из самых поздних работ Бердяева, философ отдает долг великому мыслителю, хотя иногда и остается впечатление того, что делает он это против своей философской "музы".


Тем не менее, уже в "Я и мир объектов", твердо заложен фундамент оформившихся в будущем взглядов. В учиненном Кантом перевороте видит он основу всей будущей философии, в том числе и экзистенциальной, которую (в своем определении этого слова) он и считает единственно возможным способом прибывания философа (т.е. свободной личности) в бытии. В "Я и мир объектов", Бердяев только небрежно проскальзывает по кантиантским идеям, как будто бы задумчиво или немножко рассеяно разглядывая их:


"Немецкий идеализм нанес удары объективизму греческой и схоластической философии, после которых он (объективизм - мое прим) не может оправиться." (гл. 2). "Кант был прав в различении явления и вещи в себе", однако "не прав был он только в том, что явлению он противополагал закрытую для опыта и познания вещь в себе, не прав в самом наименовании "вещь в себе".


Главная проблема состоит в том, что


"Немецкий идеализм подменил проблему человека, как познающего, проблемой субъекта, трансцендентального сознания (Кант), Я, не индивидуального и не человеческого Я (Фихте), мирового духа (Гегель). Поэтому познание перестало быть человеческим познанием, оно стало божественным познанием, познанием мирового разума или духа и познающий перестал быть человеком".


Тут забродило то, что окончательно оформилось в Опыте эсхатологической метафизики:


"Вся германская философия получила прививку от германской мистики, и в ней можно открыть подземное её действие. Кант от этого отталкивался, но Гегель это признает, давая высокую оценку Я. Бёме. Германская мистика внесла новизну в историю духа". Теперь становится яснее, откуда германский идеализм черпал силы для нанесения удара по схоластическому объективизму. Я. Бёме, у которого "была прививка Каббалы", один из неизменных столпов мировоззрения Н. А. Бердяева в течение всей его жизни.


В чем же теперь видит он главную тему германского идеализма? "Кант исходит из дуализма феномена и нумена, явления и вещи в себе и для новой эпохи мысли из дуализма природы и свободы. Этим была поставлена тема, которую развивали великие германские метафизики". Далее, весь немецкий идеализм впадает в "ложный монизм", пытаясь найти унифицирующую философию Вселенной: субъективной как и объективной. Дуализм Канта всегда оценивался как свидетельство того, что критическая философия оказалась неспособной создать такую систему, и потребовался весь путь от Канта до Гегеля, чтобы завершить это творение. Бердяев же видит в дуализме не беспомощность Канта, а его гениальное открытие:


"Утверждалось мнение, что Кант не был метафизиком, что он свел философию исключительно к теории познания и этике. Это требует решительной переоценки. Движущий мотив Канта был метафизический — защита мира свободы от власти феноменов


Дуализм Канта не может быть преодолен монистической идеей мирового развития духа. Дух (нумен) не раскрывается и не развивается в сплошном, непрерывном мировом и историческом процессе (феноменах), а лишь прорывается в феноменальный, «объективный» мир, и тогда свобода духа опрокидывает необходимость мира. Кант был противоречив, но по существу более прав, чем Фихте, Шеллинг и Гегель".


Такой взгляд на философию Канта делает его (Канта) бердяевским учителем. Главное различие между первой интуицией в "Я и мир объектов" и ее развитием в "Опыте эсхатологической метафизике" состоит в том, что в первой книге Бердяев только начинает размышлять над метафизическим содержанием немецкого идеализма. Там он еще считает это в основном философией познания, не видит его экзистенциального пафоса. То, что есть познание субъекта - не есть познание "человека", "личности", хотя мы уже к этому подошли, есть первые прозрения важности переворота, совершенного Кантом, еще нет его полного осмысления. В "Опыте" это осмысление дошло до полной адаптации в системе самого Бердяева. Гениальность Канта состояла, как мы видим из выше приведенного отрывка в том, что была четко определена сфера свободы, от которой и отталкивается вся "духовность", все человеческое "бытие". Уже не столь важны познавательные выкладки философии от Канта до Гегеля и совершенные ей (по мнению автора) ошибки. Важен пафос свободы противостоящей бытию, раскрывающийся в дуализме Канта. Это противостояние есть главная тема философии "Я и мир объектов".

Я и мир объектов.

"Я и мир объектов" имеет подзаголовок "Опыт одиночества и общения". И уже здесь есть намек на тайну всей книги. "Одиночество и общение" связаны, а не противопоставлены в "опыте" и этим как бы подчеркнут их общий аспект. Но какой может быть общий аспект у двух казалось бы столь противоположных понятий? Ответ позже, а пока нужно сказать несколько слов о самой книге.

Книгу эту надо читать каждому, отказывающемуся видеть в этом мире только погоню за призрачным "счастьем", чья интуиция бежит "материального" и "земного", но еще не нашла опоры в духовном мире для развития собственного философского взгляда на Вселенную, не совсем пробившая барьеры материального бытия, но уже мучащаяся наличием этих барьеров и необходимостью их преодоления.

В "Я и мир объектов" не разворачивается "философская программа", согласно Н. А. это и не нужно: каждый человек построит ее себе сам. В ней прослеживается путь философской мысли, который приводит не к "истине", но к возможности для человека укрепиться в ее поиске. Снова отрицается "наукообразие" в философии. Но теперь становится более понятно что это такое:

"... Огюст Конт сам был философ и проповедовал позитивную, т. е. "научную", философию. Но эта научная философия обозначает выход из философской стадии в умственном развитии человечества и переход к стадии научной. Сиантизм отвергает первородность и самостоятельность философского познания, он окончательно ее подчиняет науке. Точка зрения Конта гораздо более вкоренилась в общее сознание, чем это кажется, если иметь в виду контизм или позитивизм в узком смысле этого слова. Наименование "философа" было очень популярно в эпоху французской просветительной философии XVIII века, но она вульгаризировала это наименование и не дала ни одного великого философа".

Кто же такие "великие философы" раскрывается позже, но именно в этом и виден первый "надлом" философии самого Бердяева. (Более подробно об этом в следующих постах).

Вместо этого: "Философия всегда была прорывом из бессмысленного, эмпирического, принуждающего и насилующего нас со всех сторон мира к миру смысла, к миру потустороннему. Я даже думаю, что нелюбовь, брезгливость к окружающей эмпирической жизни порождает вкус к метафизике. Бытие философа, погруженность его в существование предшествует его познанию, и познание его совершается в бытии, есть совершающийся в его существовании акт. Философия не может начать с пустоты, с выключения философа из бытия, с лишения его всякого качества существования. Философу не удастся выведение бытия из познания, ему может удаться лишь выведение познания из бытия. И трагедия философа разыгрывается внутри самого существования. Изначальная сопричастность философа к тайне бытия только и делает возможным познание бытия."

Главным в этом определении философии, на раскрытии которого и построена вся книга, есть идея "поглощения" философом всего окружаещего его бытия. Всем его существом, не только интеллектуальным, но и эмоциональным. Обычный, непросветленный человек висит над пропастью бытия, он порабощен своим неуклюжим положением и вынужден беспомощно барахтаться. Философ же, заполняя собой эту пропасть, твердо стоит на своем познании и каждое движение его духа осмысленно и уверенно. Тайнам того, как это ему удается, что такое собственно бытие, какие аспекты нашей жизни подчинены ему, какие инструменты даны нам для развертвания собственного духа, распознования и преодления бытийственного плена, как развивается философская интуиция, в которой раскрываются эти тайны, ответам на все эти вопросы и посвещена эта книга.