Читал тут на днях знаменитую статью Вагнера, потом обсудил ее с другом композитором(по образованию) - евреем (по происхождению).
В принципе не нашел в статье ничего особо крамольного или нового. Ну то, что европейскому человеку еврей ни внешне ни по-разговору неприятен, я думаю что все мы уже давно к этому привыкли и это не вызывает ни у кого особой реакции. И потом, что в этом такого кримирального? Мне, например, большое скопление моих соплеменников тоже не очень приятно, кроме того мало ли какая этническая группа вызывает у кого какие ощущения. Интеллект и дан для того, чтобы подсказывать правильное отношение, поведение там, где сырые эмоции взбрыкивают. О таком отношении к евреям и мой учитель, рав Соловейчик говорил и писал, а уж его-то ни в чем не упрекнешь...
О синагогальной службе - не могу не процитировать. Wer ist nicht von der widerwärtigsten Empfindung, gemischt von Grauenhaftigkeit und Lächerlichkeit, ergriffen worden beim Anhören jenes Sinn und Geist verwirrenden Gegurgels, Gejodels und Geplappers, das keine absichtliche Karikatur widerlicher zu entstellen vermag, als es sich hier mit vollem, naivem Ernste darbietet? (Кого не охватит чувство отвращения, смесь ужасного и смешного, когда он слышит эти приводящие в смятение чувства и дух клокотание, блеяние и трескотню, которые ни одна карикатура не изобразит более отвратительными, нежели они с искренней, наивной серьезностью там представлены?) Лучше я и сам не смог бы сказать.
Музыка Мендельсона - ну тоже невозможно не согласиться. При всей свой развлекательности и красоте, за душу она не берет. Впрочем Мендельсону не так уж и досталось. Гейне в основном досталось за то, что его кладут на музыку немецкие композиторы, а так он положительно обнаруживает мертвенность теперешней немецкой культуры и смеется над ней. Меерберу досталось по полной, ну и что? Он умер на вершине славы, богатства и успеха, когда его оперы затмевали всех, в том числе и итальянцев, а теперь их практически не ставят. Мой друг-композитор поразил меня тем, что не знал, кто это такой.
Общая идея такова. Поскольку композитор черпает вдохновение из музыки своего народа, а у евреев все это ограничивается ужасом синагоги - серьезно говорить о еврейских композиторах не приходится.
В общем я считаю, что ничего особенного тут нет. Ну кто-то кого-то не любит. А почему все должны меня любить? Я тоже много кого не люблю, как уже говорил, чисто на эмоциональном уровне. Это не значит, что интеллектуально я буду следовать животным чувствам, или буду относиться к человеку исходя из предрассудков. Евреям тоже, мне кажется, нужно расслабиться. Не спорить и (что совсем уже глупо) не обижаться на антисемитизм, пока не возникает физической угрозы. Если возникает - пресекать мгновенно, в корне и без эмоций. Всегда помнить: Nec iniuram nec contumeliam accipere sapientem. (Seneca). "Ни обиды ни оскорбления не трогают мудрого".
Соответственно и еврейское государство, как не единожды говорил Меир Кахане (z"l) не должно особенно заботиться о том, понравимся ли мы нашим западным "друзьям", зная что это невозможно, а действовать спокойно, уверенно в своих интересах.
вторник, 28 августа 2007 г.
суббота, 4 августа 2007 г.
Поездка в пустыню
По дороге в пустыню, говорили с Геллисом о смысле бытия. Он объяснял мне свои трудности существования в этом мире, понять которые не составляло труда, поскольку с подобной же болью я провел несколько лет до января этого года.
Сводится разговор вот к чему. Достижением современной мысли последних лет является вскрытие и рас-крытие дьявольской хитрости бытия. Бытие только и занимается тем, что обманывает нас. Мы думаем как положено, любим как положено, работаем как положено, дружим, сообщаемся как положено и т.д. и т.д. и т.д. В результате создается всеобщая суета, сфера которой простирается от (начала) и до (конца) нашей жизни (во времени или нет), и как в каком-то сиропе мы в ней плаваем, сами не замечая, что себе построили. Это и есть das Man Хайдеггера и это же он имеет в виду в «Что значит думать?», говоря, что мы сейчас вообще не думаем. Т.е. никто каким бы он мудрейшим из мудрых ни был не думает и не понимает отношения своего к простому тому, что есть. Бытие это то что есть. Смысл его в заботе. Оно к человеку ближайшее и то, что человек не может ухватить и от чего не может избавиться. Из бытия светит свет, наполняя некое сущее. Такое сущее и есть мы. Такое отношение к бытию называется экзистенциальным. Оно не имеет никакого отношения к конкретному существованию. Предметы существуют, но не имеют экзистенциального отношения к бытию. Это бытие хитро и мстительно и жестоко как дьявол. Оно не хочет чтобы человек мыслил и жил самостоятельно. Создает ложные концепции «счастья», которые как морковка, постоянно висящая перед осликом, заставляет нас двигаться вперед и вперед и вперед редко давая возможность откусить. А если все-таки удастся вытянуть голову и откусить – перед осликом всегда можно повесить новую морковку. Морковок в возе много. Это и есть дьявол.
Но корень человека не только в дьяволе, а и в духе в абсолюте, можно это назвать «Богом». И он прорывается и дает себя знать в страдании. Человеку плохо и ему кажется, что он падает в пропасть, но это не так. Бердяев считал Канта с его идеей дуализма номинального мира (царства свободы) и феноменального (царства природы) своим духовным отцом. Он считал, что очень важно остановиться и осознать ужас бытия, и, вооружившись против него знанием, идти к творчеству, в основе которого лежит мировосприятие устремленное только в дух. В этом и есть начало божественного элемента его философии. Бог как бы плавно возникает в человеке из поворота от одного его бытового (феноменального, дьявольского) корня к духовному (номинальному, божественному) корню.
Джордж увидел так мои идеи. Представить себе атом в пустом пространстве, где нет никого и ничего. И он один стремится в высь, а остальные атомы находятся вне его пределов его досягаемости. На что я ответил, что атом у меня понимает, что стремление ввысь возможно только с другими такими же как он, с которыми он устанавливает настоящие связи, а не спускается в сферу, где живут многие-многие атомы, каждый из которых и они вместе не могут пробить электромагнитные связи. Общение без объективации. Общению в быту предшествует объективация. Это не общение, это сообщение. Общение в Боге (духовное) общение есть видение себя и своего друга одним. Не просто исходящим из одного корня, а как это и есть в этом корне, в абсолютном – одним, в бесконечности. Такая связь близких по духу людей и есть настоящая любовь.
Сводится разговор вот к чему. Достижением современной мысли последних лет является вскрытие и рас-крытие дьявольской хитрости бытия. Бытие только и занимается тем, что обманывает нас. Мы думаем как положено, любим как положено, работаем как положено, дружим, сообщаемся как положено и т.д. и т.д. и т.д. В результате создается всеобщая суета, сфера которой простирается от (начала) и до (конца) нашей жизни (во времени или нет), и как в каком-то сиропе мы в ней плаваем, сами не замечая, что себе построили. Это и есть das Man Хайдеггера и это же он имеет в виду в «Что значит думать?», говоря, что мы сейчас вообще не думаем. Т.е. никто каким бы он мудрейшим из мудрых ни был не думает и не понимает отношения своего к простому тому, что есть. Бытие это то что есть. Смысл его в заботе. Оно к человеку ближайшее и то, что человек не может ухватить и от чего не может избавиться. Из бытия светит свет, наполняя некое сущее. Такое сущее и есть мы. Такое отношение к бытию называется экзистенциальным. Оно не имеет никакого отношения к конкретному существованию. Предметы существуют, но не имеют экзистенциального отношения к бытию. Это бытие хитро и мстительно и жестоко как дьявол. Оно не хочет чтобы человек мыслил и жил самостоятельно. Создает ложные концепции «счастья», которые как морковка, постоянно висящая перед осликом, заставляет нас двигаться вперед и вперед и вперед редко давая возможность откусить. А если все-таки удастся вытянуть голову и откусить – перед осликом всегда можно повесить новую морковку. Морковок в возе много. Это и есть дьявол.
Но корень человека не только в дьяволе, а и в духе в абсолюте, можно это назвать «Богом». И он прорывается и дает себя знать в страдании. Человеку плохо и ему кажется, что он падает в пропасть, но это не так. Бердяев считал Канта с его идеей дуализма номинального мира (царства свободы) и феноменального (царства природы) своим духовным отцом. Он считал, что очень важно остановиться и осознать ужас бытия, и, вооружившись против него знанием, идти к творчеству, в основе которого лежит мировосприятие устремленное только в дух. В этом и есть начало божественного элемента его философии. Бог как бы плавно возникает в человеке из поворота от одного его бытового (феноменального, дьявольского) корня к духовному (номинальному, божественному) корню.
Джордж увидел так мои идеи. Представить себе атом в пустом пространстве, где нет никого и ничего. И он один стремится в высь, а остальные атомы находятся вне его пределов его досягаемости. На что я ответил, что атом у меня понимает, что стремление ввысь возможно только с другими такими же как он, с которыми он устанавливает настоящие связи, а не спускается в сферу, где живут многие-многие атомы, каждый из которых и они вместе не могут пробить электромагнитные связи. Общение без объективации. Общению в быту предшествует объективация. Это не общение, это сообщение. Общение в Боге (духовное) общение есть видение себя и своего друга одним. Не просто исходящим из одного корня, а как это и есть в этом корне, в абсолютном – одним, в бесконечности. Такая связь близких по духу людей и есть настоящая любовь.
пятница, 13 июля 2007 г.
Fichte. Reden an die Deutsche Nation.
«Обращения к немецкому народу» (Reden an die Deutsche Nation) – вещь столь метафизически напряженная, что трудно помыслить о каком бы то ни было изложении способном воздать ей по справедливости.
Фихте читал эти лекции зимой 1804-05 гг., в оккупированном французами Берлине. Препятствий оккупационные власти ему не чинили. Тут замечательно интересно несколько вещей. Во-первых стоящий в основе комплекс идей, как метафизических так и практических. И во-вторых сама осуществимость подобной философии, а вернее ее неосуществимость: положительное или отрицательное явление?
Фихте обращается именно к немецкому слушателю. Но предполагает, что и любой любящий истину человек найдет в его лекциях что-то для себя. Что же такое «немецкий слушатель?» (Deutsche Zuhörer)А также что такое обязательная в понимании автора «любовь к Родине»? (Liebe zum Faterland).
Тип народа определяется, по мнению Фихте, его языком. Если язык живой – сама речь творит жизнь и есть ее часть. Если речь идет о предметах чувственного восприятия – они воспринимаются в своей сути, язык есть отражение сути предмета, если это «нечувственные», абстрактные понятия, сам язык в них вдыхает жизнь. Есть разница между, скажем, misericordia и Mitleid. Это разница между мертвым (основанным на мертвой латыни) и живым (основанным на Древне-германском) языком. Поэтому народы, говорящие на романских языках не могут подойти вплотную к правде бытия (их языки суть производные мертвой латыни, а значит и сами – мертвы). Язык говорит на них, а не они на языке. Любая философская мысль для них занимательная игра гения, а не человеческая жизнь. Не так немцы. Немецкий язык неотделим от корня бытия, неотделим от корня человеческого духа. По отношению к жизненному творчеству уместно сказать, что немец «жив». Иноземец (Auslander)– «мертв».
В доказательство мы видим два основных явления в человеческом бытии рожденные немецким духом: реформация (открывшая правду христианства) и немецкая философия, всколыхнувшая, перевенувшая мир. Немец, посредством своего языка и своего духа прикреплен к истине бытия, вскрытой этими двумя великими явлениями. Величие же этих явлений состоит в том, что утверждается бесконечность человека погруженного в христианскую правду, в противопоставление любому ходу мысли утверждающему его «конечность», т.е. ограниченность, подверженность каким либо внешним силам, детерминизм. И т.о. всякий человек, где бы он ни жил, и на каком бы языке не говорил, если он верит в эту бесконечность и живет в духе христианства, и ощущает изначальность человеческой духовной свободы, есть немец и по-настоящему «живой». В противном же случае – он «иноземец» и «мертвый».
Сообщество мыслящих свободно людей, верящих в бесконечность человека и в христианскую правду, людей, познание которых основано не на темных чувствах, а на ясности мысли, с детства в них воспитанной, людей, для которых основной реальностью является духовная жизнь, а не материальное бытие, такое сообщество называется Родина (Vaterland), и принадлежать к нему и любить его и есть любовь к Родине. Правда человек может не любить Родину т.е. быть асоциальным и все равно у него останется его небесная жизнь, но такой человек оторван от сообщества единомышленников и одинок.
В противоположность этому, «иноземный» взгляд на Родину будет заключаться в некоем справедливом Правительстве (Справедливая Монархия, Мировое Правительство, и т.д.) Говорящий и верящий в это – есть мертвый иноземец. Фихте, в духе любимого им Пестолоцци, предлагает мысленный эксперимент. Представьте себе правительство такое же мудрое, справедливое и доброе, как сам господь Бог. Хотели бы вы вверять ему свои сокровенные мечты и тайны? Молиться ему?
Вот на этой метафизике и основана программа спасения немецкого народа, согласно Фихте. Спасение его – в воспитании подобного сообщества людей. Если этого не сделать – действительно придет некое жуткое, никем не останавливаемое «иноземное» правительство и будет насаждать насилие, подобно тому, как Магомет, никем не останавливаемый, насаждал свою религию.
Кроме духа пророчества, поражает еще и утопичность фихтианской программы воспитания «нового» поколения. Она неосуществима. (И сам автор с горечью об этом говорил). А если неосуществима (и не смотря на всю свою пророческую напряженность не смогла предотвратить ужасы нацизма), значит и бесполезна?
Но обратим внимание на постановку вопроса. «Полезное» и «бесполезное» не существуют в философии, точно также, как и не существуют они в поэзии. В этом-то и видна вся суть предмета. Философия расположена в бытии, на самом вершине человеческого духа. Человек же живет в широкой сфере, по большей своей части отвратительной, куда не может снизойти дух бытия. Мы видим, как человечество расправлялось с библейскими пророками. Пророк может предупредить, направить, он не может изнасиловать, в этом случае он уже называется «коммунист». Дух бессилен перед человеческой природой и единственное, что мы можем сделать, это (программа Фихте) возвысить человека до духовности, снизить же духовность, привести ее вниз – мы не можем, это уже есть насилие. А для «немца» насилие это (пусть даже выраженное в самом что ни на есть справедливом правительстве) есть мертвая и абсурдная вещь.
Фихте читал эти лекции зимой 1804-05 гг., в оккупированном французами Берлине. Препятствий оккупационные власти ему не чинили. Тут замечательно интересно несколько вещей. Во-первых стоящий в основе комплекс идей, как метафизических так и практических. И во-вторых сама осуществимость подобной философии, а вернее ее неосуществимость: положительное или отрицательное явление?
Фихте обращается именно к немецкому слушателю. Но предполагает, что и любой любящий истину человек найдет в его лекциях что-то для себя. Что же такое «немецкий слушатель?» (Deutsche Zuhörer)А также что такое обязательная в понимании автора «любовь к Родине»? (Liebe zum Faterland).
Тип народа определяется, по мнению Фихте, его языком. Если язык живой – сама речь творит жизнь и есть ее часть. Если речь идет о предметах чувственного восприятия – они воспринимаются в своей сути, язык есть отражение сути предмета, если это «нечувственные», абстрактные понятия, сам язык в них вдыхает жизнь. Есть разница между, скажем, misericordia и Mitleid. Это разница между мертвым (основанным на мертвой латыни) и живым (основанным на Древне-германском) языком. Поэтому народы, говорящие на романских языках не могут подойти вплотную к правде бытия (их языки суть производные мертвой латыни, а значит и сами – мертвы). Язык говорит на них, а не они на языке. Любая философская мысль для них занимательная игра гения, а не человеческая жизнь. Не так немцы. Немецкий язык неотделим от корня бытия, неотделим от корня человеческого духа. По отношению к жизненному творчеству уместно сказать, что немец «жив». Иноземец (Auslander)– «мертв».
В доказательство мы видим два основных явления в человеческом бытии рожденные немецким духом: реформация (открывшая правду христианства) и немецкая философия, всколыхнувшая, перевенувшая мир. Немец, посредством своего языка и своего духа прикреплен к истине бытия, вскрытой этими двумя великими явлениями. Величие же этих явлений состоит в том, что утверждается бесконечность человека погруженного в христианскую правду, в противопоставление любому ходу мысли утверждающему его «конечность», т.е. ограниченность, подверженность каким либо внешним силам, детерминизм. И т.о. всякий человек, где бы он ни жил, и на каком бы языке не говорил, если он верит в эту бесконечность и живет в духе христианства, и ощущает изначальность человеческой духовной свободы, есть немец и по-настоящему «живой». В противном же случае – он «иноземец» и «мертвый».
Сообщество мыслящих свободно людей, верящих в бесконечность человека и в христианскую правду, людей, познание которых основано не на темных чувствах, а на ясности мысли, с детства в них воспитанной, людей, для которых основной реальностью является духовная жизнь, а не материальное бытие, такое сообщество называется Родина (Vaterland), и принадлежать к нему и любить его и есть любовь к Родине. Правда человек может не любить Родину т.е. быть асоциальным и все равно у него останется его небесная жизнь, но такой человек оторван от сообщества единомышленников и одинок.
В противоположность этому, «иноземный» взгляд на Родину будет заключаться в некоем справедливом Правительстве (Справедливая Монархия, Мировое Правительство, и т.д.) Говорящий и верящий в это – есть мертвый иноземец. Фихте, в духе любимого им Пестолоцци, предлагает мысленный эксперимент. Представьте себе правительство такое же мудрое, справедливое и доброе, как сам господь Бог. Хотели бы вы вверять ему свои сокровенные мечты и тайны? Молиться ему?
Вот на этой метафизике и основана программа спасения немецкого народа, согласно Фихте. Спасение его – в воспитании подобного сообщества людей. Если этого не сделать – действительно придет некое жуткое, никем не останавливаемое «иноземное» правительство и будет насаждать насилие, подобно тому, как Магомет, никем не останавливаемый, насаждал свою религию.
Кроме духа пророчества, поражает еще и утопичность фихтианской программы воспитания «нового» поколения. Она неосуществима. (И сам автор с горечью об этом говорил). А если неосуществима (и не смотря на всю свою пророческую напряженность не смогла предотвратить ужасы нацизма), значит и бесполезна?
Но обратим внимание на постановку вопроса. «Полезное» и «бесполезное» не существуют в философии, точно также, как и не существуют они в поэзии. В этом-то и видна вся суть предмета. Философия расположена в бытии, на самом вершине человеческого духа. Человек же живет в широкой сфере, по большей своей части отвратительной, куда не может снизойти дух бытия. Мы видим, как человечество расправлялось с библейскими пророками. Пророк может предупредить, направить, он не может изнасиловать, в этом случае он уже называется «коммунист». Дух бессилен перед человеческой природой и единственное, что мы можем сделать, это (программа Фихте) возвысить человека до духовности, снизить же духовность, привести ее вниз – мы не можем, это уже есть насилие. А для «немца» насилие это (пусть даже выраженное в самом что ни на есть справедливом правительстве) есть мертвая и абсурдная вещь.
понедельник, 2 июля 2007 г.
воскресенье, 1 июля 2007 г.
Экзистенциализм.
Разница между экзистенциализмом Хайдеггера и Сартра. Читал Biref
über den Humanismus (1946 г). У Сартра экзистанициализм это просто превалирование экзистенции над эссенцией. Sein und Zeit ничем подобным не занимается. Там рассматривается бытие и человек стоящий по-соседству освещенный его светом. Имеется стояние человека в эк-стазе бытия. Такое положение человека, по отношению к бытию есть его Ek-sistenz. Это не имеет ничего общего с конкретным "существованием" или любым другим "метафизическим" определением человеческой природы, которые все могут быть верными в данном контексте, т.е. человек может быть и "общественным животным" Маркса и "образом божьим" Христа. Одно не имеет к другому никакого отношения. Фактически, человек и мир вокруг него могут и не "существовать", в смысле того, как "существование" определяется метафизикой, а человек все равно останется соседом бытия. Хайдеггер заинтересован в отноешении "человек"- "бытие". Это он и называет Ek-sistenz, а такое положение человека - эк-стазом бытия.. В этом контексте Хайдеггер и говорит, что мы "не думаем" по-настоящему, т.е. наши мысли не ухватывают сущности самой глубины "бытия". Человек, Da-sein, определен бытием и определяет бытие, но не в том смысле, как его определяет мыслящий субъект, cogito ergo sum, а в том что он то, через что идет свет бытия, в чем выражается сама его возможность, бытийственность бытия. Мы - "соседи" бытия. Оно для нас самое близкое и самое "неухватное".
Вот интересно, насколько Бердяев Хайдеггера не понял. Они гораздо более похоже, нежели первый об этом думал.
über den Humanismus (1946 г). У Сартра экзистанициализм это просто превалирование экзистенции над эссенцией. Sein und Zeit ничем подобным не занимается. Там рассматривается бытие и человек стоящий по-соседству освещенный его светом. Имеется стояние человека в эк-стазе бытия. Такое положение человека, по отношению к бытию есть его Ek-sistenz. Это не имеет ничего общего с конкретным "существованием" или любым другим "метафизическим" определением человеческой природы, которые все могут быть верными в данном контексте, т.е. человек может быть и "общественным животным" Маркса и "образом божьим" Христа. Одно не имеет к другому никакого отношения. Фактически, человек и мир вокруг него могут и не "существовать", в смысле того, как "существование" определяется метафизикой, а человек все равно останется соседом бытия. Хайдеггер заинтересован в отноешении "человек"- "бытие". Это он и называет Ek-sistenz, а такое положение человека - эк-стазом бытия.. В этом контексте Хайдеггер и говорит, что мы "не думаем" по-настоящему, т.е. наши мысли не ухватывают сущности самой глубины "бытия". Человек, Da-sein, определен бытием и определяет бытие, но не в том смысле, как его определяет мыслящий субъект, cogito ergo sum, а в том что он то, через что идет свет бытия, в чем выражается сама его возможность, бытийственность бытия. Мы - "соседи" бытия. Оно для нас самое близкое и самое "неухватное".
Вот интересно, насколько Бердяев Хайдеггера не понял. Они гораздо более похоже, нежели первый об этом думал.
четверг, 28 июня 2007 г.
Катастрофа и Гений
Читая «Эйнштейна», опять много-много размышлял о Катастрофе. Молодой немец как-то сказал, что не желает чувствовать себя виноватым за то, что произошло. Произошло все давно, не он и не его поколение это сделали… И я согласен, нет никаких причин у современных немцев считать себя виноватыми. Дело гораздо хуже, чем просто чувство вины.
Соприкасаясь с человеческим духом, с мощью человеческого гения, с его пытливой интуицией, невозможно не испытывать тоску, жажду познавать его. Попытаться самому ответить на вопрос почему и как. Всем естеством почувствовать, слиться, раствориться в гениальности бытия. Ведь уже само то, что мы воспринимаем вселенную, как подчиняющуюся законам есть чудо! Но еще большее чудо это наше сознание этого восприятие.
Кант открыл границы человеческого понимания. Если бы мы могли воспринимать мир согласно «идеальным» законам, для нас не было бы ничего случайного. Также, как мы видим материальный мир вокруг нас, мы бы видели каким образом все происходящее укладывается в рамки «конструируется» из абстрактных идей. Но разум так не устроен. Поэтому идеи носят «регулятивный» характер, т.е. хороши как руководство к действию в первую очередь, как разумная система не для обоснования теорий, а как возможность приведения в соответствие идеального и реального. Отсюда примат этики. Кто и когда открыл нам больше о нас самих, нашей сути?!
Но обозначив границы мы обозначили и возможность их штурмовать и их преступить. И развивающийся в историческом времени дух этим занялся. Впервые я почувствовал историю. Не как хронологию событий, а как рассказ о становлении и развитии человеческого гения. Впервые в своей жизни я историю остро ощутил, дошел до интуитивного ее понимания, как в поэзии (Шопенгаур не согласен). Нет прошлого, настоящего, будущего. Влившаяся в историю мысль обретает безвременность. К сожалению язык есть воплощение мысли во времени, поэтому невозможно передать им эти чувства.
В этих ощущениях, человеческая история мстит нам. Находясь сегодня на пике цивилизации, мы вынуждены ощущать и такие страшные ее вещи как сталинизм и Катастрофу. Бердяев тосковал и горевал о смерти предыдущих поколений. Но это гораздо более абстрактное горе, нежели осознание того, что подняв себя на столь головокружительные вершины, человечество столь же «головокружительно» себя изничтожало. Горечь Катастрофы и Октября состоит даже не в массовых убийствах, хотя и это само по себе неописуемо. Они выходят за рамки всех возможных попыток познания потому, что эти убийства сопровождались невиданными в истории массовыми мучениями, унижениями, и изощренным истреблением всего человеческого, «личного» как сказал бы Бердяев, в человеке. Советский и германский режимы, Сталин и Гитлер истребляли само бытие, делая почти невозможное, топя его в реках крови и человеческих страданий.
Эти мысли преследуют неотступно. Иногда, глубоко погрузившись в чтение философского текста, я вдруг ловлю себя на том, что в мозгу ярче и четче звучит насмешливый голос, напоминающий мне о страшном. Он не унимается, он требует внимания и объяснения: объяснения, которого у меня нет. И рядом с цепочкой от Канта до Гегеля складывается цепочка от Гитлера до Хиросимы. Нельзя думать что еврейский дух не мстил за Катастрофу и за долгие века унижений в России. Он мстил, но не вполне прямо. Атомная бомба и революция. И тогда я откладываю книгу и сижу – не знаю, долго ли, просто смотрю в одну точку, пока немного не пройдет тошнота. Это настойчивое и все усиливающееся чувство. С ним трудно бороться.
Мой ответ сегодня молодому немцу – конечно, чувствовать вину не надо, это может быть даже глупо. Горе гораздо глубже, чем чувство вины. Горе в том, что события прошлого столетия подвергли серьезному сомнению все достижения человека в стремлении постижения бытия. Человеческий гений получил удар ножом в сонную артерию, эта рана глубокая и не заживает, и то, что медленно сочится из нее невозможно остановить.
Соприкасаясь с человеческим духом, с мощью человеческого гения, с его пытливой интуицией, невозможно не испытывать тоску, жажду познавать его. Попытаться самому ответить на вопрос почему и как. Всем естеством почувствовать, слиться, раствориться в гениальности бытия. Ведь уже само то, что мы воспринимаем вселенную, как подчиняющуюся законам есть чудо! Но еще большее чудо это наше сознание этого восприятие.
Кант открыл границы человеческого понимания. Если бы мы могли воспринимать мир согласно «идеальным» законам, для нас не было бы ничего случайного. Также, как мы видим материальный мир вокруг нас, мы бы видели каким образом все происходящее укладывается в рамки «конструируется» из абстрактных идей. Но разум так не устроен. Поэтому идеи носят «регулятивный» характер, т.е. хороши как руководство к действию в первую очередь, как разумная система не для обоснования теорий, а как возможность приведения в соответствие идеального и реального. Отсюда примат этики. Кто и когда открыл нам больше о нас самих, нашей сути?!
Но обозначив границы мы обозначили и возможность их штурмовать и их преступить. И развивающийся в историческом времени дух этим занялся. Впервые я почувствовал историю. Не как хронологию событий, а как рассказ о становлении и развитии человеческого гения. Впервые в своей жизни я историю остро ощутил, дошел до интуитивного ее понимания, как в поэзии (Шопенгаур не согласен). Нет прошлого, настоящего, будущего. Влившаяся в историю мысль обретает безвременность. К сожалению язык есть воплощение мысли во времени, поэтому невозможно передать им эти чувства.
В этих ощущениях, человеческая история мстит нам. Находясь сегодня на пике цивилизации, мы вынуждены ощущать и такие страшные ее вещи как сталинизм и Катастрофу. Бердяев тосковал и горевал о смерти предыдущих поколений. Но это гораздо более абстрактное горе, нежели осознание того, что подняв себя на столь головокружительные вершины, человечество столь же «головокружительно» себя изничтожало. Горечь Катастрофы и Октября состоит даже не в массовых убийствах, хотя и это само по себе неописуемо. Они выходят за рамки всех возможных попыток познания потому, что эти убийства сопровождались невиданными в истории массовыми мучениями, унижениями, и изощренным истреблением всего человеческого, «личного» как сказал бы Бердяев, в человеке. Советский и германский режимы, Сталин и Гитлер истребляли само бытие, делая почти невозможное, топя его в реках крови и человеческих страданий.
Эти мысли преследуют неотступно. Иногда, глубоко погрузившись в чтение философского текста, я вдруг ловлю себя на том, что в мозгу ярче и четче звучит насмешливый голос, напоминающий мне о страшном. Он не унимается, он требует внимания и объяснения: объяснения, которого у меня нет. И рядом с цепочкой от Канта до Гегеля складывается цепочка от Гитлера до Хиросимы. Нельзя думать что еврейский дух не мстил за Катастрофу и за долгие века унижений в России. Он мстил, но не вполне прямо. Атомная бомба и революция. И тогда я откладываю книгу и сижу – не знаю, долго ли, просто смотрю в одну точку, пока немного не пройдет тошнота. Это настойчивое и все усиливающееся чувство. С ним трудно бороться.
Мой ответ сегодня молодому немцу – конечно, чувствовать вину не надо, это может быть даже глупо. Горе гораздо глубже, чем чувство вины. Горе в том, что события прошлого столетия подвергли серьезному сомнению все достижения человека в стремлении постижения бытия. Человеческий гений получил удар ножом в сонную артерию, эта рана глубокая и не заживает, и то, что медленно сочится из нее невозможно остановить.
понедельник, 25 июня 2007 г.
К Опыту эсхатологической метафизики Бердяева. II.
Что же нового в «Опыте эсхатологической метафизики?» В плане содержания, эта книга о насилия бытия (das Man [Хайдеггер], Essein [Бубер]) над человеком. В плане метода здесь видна попытка призвать на помощь в борьбе с этим насилием мощнейший аппарат философии нового времени, призвать его весь без остатка. Преломить этот опыт в призме собственной методологии.
Каковы же основные идеи «Опыта» и что нового в его методологии? Бердяев абсолютно верно замечает во многих местах (напр. «Я и мир объектов»), что философия не есть академическая дисциплина. Всякая «академическая» философия мертва. Настоящая философия всегда несет отпечаток своего создателя. Об этом писали еще и Фихте и Шеллинг, и наверняка подобные наблюдения можно найти у всех философов. Но если Фихте и Шеллинг говорили об интуиции стоящей «по ту сторону» философии, о чем-то мета-философском, «определяющим характер» философии, то Бердяев строит философию из самой этой интуиции. У него интуиция философа сама становится методом и материалом философской системы. Подобный подход характерен для всей философии Бердяева, но как никогда в последних трудах, особенно в «Опыте», он пытается призвать на помощь философию, которую считает если не склонной к академизму, то по-крайней мере не во всей полноте раскрывающей «откровение о человеке».
Бердяевскую позицию в «Опыте» можно так описать. Предметом рассмотрения берется человек. Человек действующий свободно. Этому человеку противостоит Бытие, которое его насилует. Не как «злая субстанция», а как порождение самой жизни человека в истории и в природе. Насилие это видно в тоске и ничтожестве обычной жизни, в насилии социального неравенства, в Царстве Кесаря как в светском так и в религиозном его проявлении, в трагедии и несправедливости смерти. Только эсхатология (учение о последних вещах, смерти, конце мира) т.е. преодоление истории и природы в Царстве Божьем, созданном посредством свободного творчества, стоящем вне времени возвещенным Христом, будет преодоление этого насилия. Это преодоление совершается вне времени и уже сейчас есть его элементы (тут безусловно мотивы, сходные с Фихте в «О назначении человека»).
Все это вроде легко понять. Но тут начинаются сложности. Во-первых кто же этот человек, предмет бердяевской философии? И что это за свобода, которая может так высоко его поднять? Как отвечает сам Бердяев на эти вопросы? Ответы его мутны, непонятны. Одной фразой: «человек» этот есть почти субъект практической философии Канта! Почему же «почти»? Вот в нем-то и весь камень предкновения. В практической философии Канта (и идеалистов после него), субъектом является идеальное «Я». Это самое «Я» у Канта еще недоработано, оно существует в очень неудобной ситуации. С одной стороны, единственное определяющее для него есть свободная Воля, которая руководствуется свободно принятым необходимым законом, Категорическим императивом. (При этом надо понять, что Категорический императив, закон определенный лишь формально, существует как отражение идеальной непознаваемой идеи свободного действия для нашего понимания, не способного согласно Канту оперировать абстрактными идеями не находящими отображения в чувственном мире. Иными словами, для самой свободной воли, для самого Я, никакого Категорического императива нет. Есть лишь свобода). Подобного рода свобода возможна лишь в нечувственном идеальном мире, мире «нуменов», т.е. - «вещей в себе». В мире же феноменов, где в наши действия вмешиваются чувства и склонности, где все подчинено закону lex rationis determinantis sive sufficientis (закону определенной или достаточной причины), т.е. принципу наличия причины у любого явления, не может быть и речи ни о какой свободе действия. Все предопределено заранее. Как же связать Я мира «нуменов» с человеком, действующем в «детерминированном» мире феноменов? Единственное, что мог предложить Кант, это «разумную веру» в то, что некоторое бесконечное сущее достигло полного освобождения от мира феноменов и живет только в соответствии со свободной Волей морального закона (Бог), а нам лишь остается ему подражать. Кант так и не создал системы, связавшей бы два мира. Эту пропасть преодолевали его наследники.
Бердяев восхищается Кантом, потому что последний не хотел сдавать позиции свободы и выдвинул идею «номинального» субъекта. Он также восхищается «побочным продуктом» этой идеи, а именно – возникшим «дуализмом» (его термин) человека, разрываемого между двумя мирами. Попытка решить проблему этого дуализма вызывает его негодование, он называет эти попытки имеющим отрицательную коннотацию словом «монизм». В «монизме» повинны все идеалисты от Фихте до Гегеля.
Бердяев, ухватился за «номинального» человека Канта, и отвернулся от «феноменального». Тем самым, он не просто не стал преодолевать зияющую пропасть, а просто напросто от нее отмахнулся. Для него системы, задуманные решить эту исполинскую проблему, созданные Фихте, Шеллингом и Гегелем, которые одни (Фихте) продолжали, вслед за Кантом, утверждать примат этики, т.е. практической философии, а другие искали путей к объединению с теоретической ее частью, были, хоть и гениальными изысканиями человеческого разума, но как бы шагом назад, в слишком абстрактную сферу. Поразительно, как Бердяев, философ свободы, не понимал Шеллинга, другого философа свободы, и, отвернувшись от философии «Я», т.е. конечного, жаждущего стать абсолютным субъекта, предпочел одной ногой остаться в насилующем его и так ненавистном ему бытии!
Каковы же основные идеи «Опыта» и что нового в его методологии? Бердяев абсолютно верно замечает во многих местах (напр. «Я и мир объектов»), что философия не есть академическая дисциплина. Всякая «академическая» философия мертва. Настоящая философия всегда несет отпечаток своего создателя. Об этом писали еще и Фихте и Шеллинг, и наверняка подобные наблюдения можно найти у всех философов. Но если Фихте и Шеллинг говорили об интуиции стоящей «по ту сторону» философии, о чем-то мета-философском, «определяющим характер» философии, то Бердяев строит философию из самой этой интуиции. У него интуиция философа сама становится методом и материалом философской системы. Подобный подход характерен для всей философии Бердяева, но как никогда в последних трудах, особенно в «Опыте», он пытается призвать на помощь философию, которую считает если не склонной к академизму, то по-крайней мере не во всей полноте раскрывающей «откровение о человеке».
Бердяевскую позицию в «Опыте» можно так описать. Предметом рассмотрения берется человек. Человек действующий свободно. Этому человеку противостоит Бытие, которое его насилует. Не как «злая субстанция», а как порождение самой жизни человека в истории и в природе. Насилие это видно в тоске и ничтожестве обычной жизни, в насилии социального неравенства, в Царстве Кесаря как в светском так и в религиозном его проявлении, в трагедии и несправедливости смерти. Только эсхатология (учение о последних вещах, смерти, конце мира) т.е. преодоление истории и природы в Царстве Божьем, созданном посредством свободного творчества, стоящем вне времени возвещенным Христом, будет преодоление этого насилия. Это преодоление совершается вне времени и уже сейчас есть его элементы (тут безусловно мотивы, сходные с Фихте в «О назначении человека»).
Все это вроде легко понять. Но тут начинаются сложности. Во-первых кто же этот человек, предмет бердяевской философии? И что это за свобода, которая может так высоко его поднять? Как отвечает сам Бердяев на эти вопросы? Ответы его мутны, непонятны. Одной фразой: «человек» этот есть почти субъект практической философии Канта! Почему же «почти»? Вот в нем-то и весь камень предкновения. В практической философии Канта (и идеалистов после него), субъектом является идеальное «Я». Это самое «Я» у Канта еще недоработано, оно существует в очень неудобной ситуации. С одной стороны, единственное определяющее для него есть свободная Воля, которая руководствуется свободно принятым необходимым законом, Категорическим императивом. (При этом надо понять, что Категорический императив, закон определенный лишь формально, существует как отражение идеальной непознаваемой идеи свободного действия для нашего понимания, не способного согласно Канту оперировать абстрактными идеями не находящими отображения в чувственном мире. Иными словами, для самой свободной воли, для самого Я, никакого Категорического императива нет. Есть лишь свобода). Подобного рода свобода возможна лишь в нечувственном идеальном мире, мире «нуменов», т.е. - «вещей в себе». В мире же феноменов, где в наши действия вмешиваются чувства и склонности, где все подчинено закону lex rationis determinantis sive sufficientis (закону определенной или достаточной причины), т.е. принципу наличия причины у любого явления, не может быть и речи ни о какой свободе действия. Все предопределено заранее. Как же связать Я мира «нуменов» с человеком, действующем в «детерминированном» мире феноменов? Единственное, что мог предложить Кант, это «разумную веру» в то, что некоторое бесконечное сущее достигло полного освобождения от мира феноменов и живет только в соответствии со свободной Волей морального закона (Бог), а нам лишь остается ему подражать. Кант так и не создал системы, связавшей бы два мира. Эту пропасть преодолевали его наследники.
Бердяев восхищается Кантом, потому что последний не хотел сдавать позиции свободы и выдвинул идею «номинального» субъекта. Он также восхищается «побочным продуктом» этой идеи, а именно – возникшим «дуализмом» (его термин) человека, разрываемого между двумя мирами. Попытка решить проблему этого дуализма вызывает его негодование, он называет эти попытки имеющим отрицательную коннотацию словом «монизм». В «монизме» повинны все идеалисты от Фихте до Гегеля.
Бердяев, ухватился за «номинального» человека Канта, и отвернулся от «феноменального». Тем самым, он не просто не стал преодолевать зияющую пропасть, а просто напросто от нее отмахнулся. Для него системы, задуманные решить эту исполинскую проблему, созданные Фихте, Шеллингом и Гегелем, которые одни (Фихте) продолжали, вслед за Кантом, утверждать примат этики, т.е. практической философии, а другие искали путей к объединению с теоретической ее частью, были, хоть и гениальными изысканиями человеческого разума, но как бы шагом назад, в слишком абстрактную сферу. Поразительно, как Бердяев, философ свободы, не понимал Шеллинга, другого философа свободы, и, отвернувшись от философии «Я», т.е. конечного, жаждущего стать абсолютным субъекта, предпочел одной ногой остаться в насилующем его и так ненавистном ему бытии!
Подписаться на:
Сообщения (Atom)